Тоспехо и Николай истуканами встали подле кормовых дверей. Каждый из них смотрел прямо перед собой в бесконечную даль. Руки были сцеплены. Левая кисть пастью схватывала правый кулак.
Выдержав минуту, Тоспехо и Николай одновременно раскрыли левую и правую створки задних дверей.
Толпа молчала.
Прошло семь секунд, пока кто-то не догадался:
— Несите тело.
— Несите тело! — подхватило сразу множество голосов. — Несите тело!
Через триста тридцать секунд белые могильщики захлопнули врата чёрного катафалка.
Последний Перевозчик с мёртвым бароном на борту ушёл в гору под немыслимым для любой машины углом.
Жизнь коротка, а Скорбь крута.
⁂
Посёлок был далеко внизу. Катафалк свернул за скалу и начал спуск в соседнюю долину. Если кто и наблюдал за ними снизу, теперь машина пропала из виду навсегда.
Когда сзади высвобождали место для трупа, перемещая вещи Тоспехо вглубь кареты, сам собою отыскался резерв топлива. В изначальном своём положении – впритык к корпусу – двигатель питался вовсе не из канистры, а из штатного бака, который был под полом кареты в корме.
— И вот я вас спрашиваю, — говорил Тоспехо, ведя снежный корабль, намотав вожжи на одну руку. Скорость была низкая, можно было немного расслабиться.
Николай на задках кареты, ставших теперь из-за трупа тесными, стягивал с себя маск-халат.
— Я вас спрашиваю: как могли все трое упустить такое? Не подумать о том, чтобы проверить бак: а?
— Дело не в нас, — сказал Николай, выпутываясь из белого рукава. — Наверняка Солнце чудит.
— То-то я смотрю… — удовлетворился таким объяснением Тоспехо. — Ладно, спускаемся на северо-восток, к озёрам. Там шаманша есть… Должна быть. Знакомая.
— Из твоих? Из родни? — спросил Николай.
— Нет. Мои совсем далеко на севере. Эти лесные, не ледовые, не тундровые даже.
— Это нормально, что шаман – женщина? А, Тоспехо?
— Гендерного ограничения нет ни в одной известной культуре, — вставил Безнин.
— Шаман – немножко и мужик, и баба. Одновременно, — уточнил Тоспехо. — Всё. Торможу. Финиш шоу. Труп на крыше привяжем.
Тоспехо и Николай провозились с телом минут пятнадцать. Хорошего расположения духа им это занятие не прибавило. Злые, как черти, они переругивались на крыше, громко топая по крепкому чёрному металлу. Суть трений сводилась к сложным вопросам: какая поза трупа наименее нелепа, кому придерживать тело, а кому вязать верёвки, кому вообще может понравиться, что тебе привезли мертвяка, притом в такой логистической позиции.
— Смерть без шамана обойтись не может, это тебе не рождение, — аргументировал Тоспехо.
— А шаман без смерти может?
— Шаману не нужен проводник после смерти. Он найдёт дорогу сам – тысячу раз ходил, его там уже ждут друзья-духи.
Теологический спор не прервался и после того, как они сползли, наконец, с крыши. Чисто теоретически, они должны были стать ещё более потными и грязными, чем прежде. Однако на данном уровне загрязнённости заметить этого уже было никак невозможно.
Дверь кареты была широко распахнута. Безнин смотрел на спутников изнутри катафалка с любовью и жалостью.
Тоспехо похлопал по крыше. Для этого ему пришлось привстать на подножку. Карета накренилась под его значительным весом.
— Ближе к небу, — несмотря ни на что, позитивно оценил Тоспехо результат их с Николаем труда.
Голос его стал вдруг скрипучим, как звук трения дерева о дерево.
— Шаман и так поди считает себя небожителем, — огрызнулся Николай. — Эта пара метров её не возбудит.
— Шаманша – не жрец и не священник, — возразил Тоспехо. — Она переговорщик. Иногда проводник. Бывает – переводчик.
— С какого языка?
— С душьего.
— Нет такого слова.
— Как нет? Не с духовного же. Духи не будут… да какой там «не будут»! Не могут они говорить с каждым встречным-поперечным.
— Какие духи, Тоспехо? Окстись.
Тут Тоспехо вскипел. По его мнению, назревала драка.
— Тебя кто заставил забыть, что в карете бак есть? — на повышенных тонах обратился он к Николаю. — Папа твой? Зачем тебе дохлый барон в собственной машине? Ты себе вопрос задал? Кто украл у тебя способность такой вопрос задать?
Тоспехо наслаждался собственным красноречием. Он отметил про себя, что чем громче говоришь, чем проще выскакивают слова.
«Чьи только слова-то?» — пронзила его вдруг мысль.
И тут они оба – Тоспехо и Николай – посмотрели на Безнина. Безнин же невозмутимо сказал:
— Я ориентировался на цветовую гамму, скрывать не буду. Золото, чёрный и белый – всё это складывается в признаки старой традиции. Золото – добро. Чёрный – добрая плодородная земля, а белое – как противоположность – небо над ней.
Вместо того, чтобы успокоиться, Тоспехо начал ещё сильнее выходить из себя:
— Ну-ка, распаковывай, мозгокрут колёсный! Какая традиция? Ты зачем нас охмурил труп спереть? Тем более, что белого на нас не было. Это ты ж пытался нас в него нарядить всю дорогу. Николай, ты кого пригрел?!
Безнин оставался предельно спокоен:
— Иметь отношения с шаманом посредством денег есть занятие пагубное. Хороший тон — платить натурой. Хотя само слово «деньги» происходит от понятия «небесный», знака Тенгри…
Тоспехо враз остыл.
— Ты с чего решил, что мы хотели платить шаманше?
Безнин примолк. Потом сказал:
— Этот аспект я додумал. Вынужден признать.
— А как ты узнал, что я к шаманше собрался? Я тебе не говорил. И Николай был при мне всю дорогу. Он даже гадить не ходил с того времени ни разу.
— Я по губам читаю. Я предположил, что Николай об этом уведомил.
Непонятно было, к кому именно теперь обращался Тоспехо, но голос его оставался откровенно угрожающим:
— Нихрена не уведомил.
Николай отчаянно замахал руками:
— Стоп-стоп-стоп! Откручиваем назад! Думайте, лешие, в какой момент нас попутало. Оттуда заново начнём. И разговор, и мысль, и всю жытуху. Иначе застрелю обеих.
— Обоих, — поправил Безнин.
— Обеих, — упорно повторил Николай. — Спорите как бабьё. Я – кашу варить. Вы – молчать и думать.
Тоспехо заткнулся. Безнин прикрыл глаза. Николай открыл кормовые двери, чтобы сдвинуть скарб назад, на освобождённое из-под трупа место. Иначе к печурке внутри было не присесть даже на корточках. А Николай хотел сидеть на кресле, а не на корточках.
⁂
Каша сварилась. По здравому размышлению пришли к выводу, что отправной точкой должен служить сомнительный грех непреднамеренного убийства Старухи (а теперь и барона), несправедливость (и несоразмерность) нависшего наказания, а также план (недоработанный) по избавлению от угрозы «Мёртвой руки».
И снова пришлось прерваться: Николай заметил в окошко группу горных козлов.
— Козлы, — сказал он.
Тоспехо прильнул к окошку. Козлы прогуливались, если к ним уместно применить такой глагол, на кромке локального горизонта. В горной местности видно лишь то, что совсем близко, и то, что очень далеко. Средние пространства изрезаны преградами для глаза. На одной из многих таких границ козлы и паслись.
Николай схватил длинноствол, зарядил его парой патронов и выскочил наружу. Он не стал выдвигаться по направлению к животным – сразу прилёг за ближайший валун, упёр ружьё и замер. Через пару минут последовал выстрел. Тоспехо с его позиции не было видно, во что упирается луч зрения Николая, но поведение стрелка обнадёживало: он приставил ружьё к катафалку и самоуверенно, с голыми руками, отправился туда, где заметил животных. Тоспехо качнулся было всем телом, чтобы выйти и помочь, но потом сообразил, что это принизит триумф Николая. Тоспехо остался в катафалке. Николая не было достаточно долго, чтобы Тоспехо уже окончательно решил идти следом. Но тут силуэт охотника показался из-за очередного локального горизонта.
Силуэт был сложным. Туши козла на плечах Николая определённо не было. Но и пустым он точно не шёл. Тоспехо наклонился к Безнину:
— Обнимай за шею.
Тот повиновался. Тоспехо ухватил инвалида за спиной и пересадил его к окну с нужной стороны.
— Это Николай? — спросил Тоспехо Безнина. В голосе Тоспехо была разлита тревога, смешанная с раздражением от того, что тревоги ему порядком надоели.
Безнин пригляделся:
— Николай. Ноша его странна. В данных обстоятельствах у меня недостаточно контекста, чтобы угадать, что он тащит.
Тоспехо взял горсть патронов, сунул их в карман, вышел, взял в руки оставленное Николаем ружьё и принялся ждать, пока тот приблизится. Или это будет не Николай – тут впору было ожидать чего угодно и кого угодно.
Когда Николай подошёл, стало ясно, почему мозги Тоспехо и Безнина не подсунули им подходящего образа. В обычной жизни таких вещей нет. Николай тащил за собой два великолепных бугристых рога горного козла. Нюанс состоял в том, что такие рога мог носить козёл размером с быка. Рога были никак не меньше трёх метров.
— Обманчивые тут расстояния, — пожаловался Николай. — Я думал, до них гораздо ближе. Ушли. Рога вот один скинул.
— Хорошо быть неучем, правда? — спросил Тоспехо Безнина. — Наш друг не понимает даже, что таких козлов не бывает.
— А я подумал, кстати, что великоваты, — начал было оправдываться Николай.
— Не бывает таких, — пригвоздил вердикт Николаеву образованию Безнин.
И буднично добавил:
— Это чудо.
⁂
Чудо водрузили торчком на блок двигателя, дополнив таким образом образ «велосипеда». Другой пользы от рогов не было. Это если не принимать в расчёт то, что отношение к реальности у всех троих (из-за рогов) стало ещё более скептическим.
Двигались потихоньку в места кочевий народа, к которому относила себя знакомая шаманша Тоспехо. Ландшафт стал равнинным. Снег полностью покрывал лесотундру, так как они были уже в высоких широтах. Пару раз удалось заправиться в абсолютно обычном режиме. Смелость их явилась результатом короткой лекции Безнина. В какой-то момент он объявил:
— Дальше можно не опасаться подготовленных противником обстоятельств.
— В смысле – засад? — уточнил Тоспехо.
— Да-да. Теперь уже точно действует правило квадрата. Мы умножаем дистанцию на «x» – оппоненту придётся обследовать площадь «икс в квадрате».
— Типа мы как попало едем? — спросил Николай. — Совсем от вольного? Поэтому?
— Именно так. С заправочных станций, конечно, может поступить какая-то информация куда-то, куда не хотелось бы. Это вновь нарушит общее правило.
— Мы ж с канистрами пойдём, — возразил Тоспехо.
— Рогатый велосипед, запряжённый катафалком, конечно, страннее двух пеших мужиков с парой-тройкой канистр каждый, — согласился Безнин.
Многократно и подробно обсудили концепцию вины. Пришли к общему выводу, что вина может быть чужой и ничьей, как и собственные мысли. От этого общее настроение команды повысилось. В целом они чувствовали себя хорошо, если не считать хронических заболеваний Безнина. Погода была прекрасной – мороз и солнце. Двигатель работал исправно. Еда тоже была, причём великолепная – последующие охотничьи вылазки Николая и Тоспехо были гораздо удачней. Это, опять же, если не считать гигантские рога полезным приобретением. Все трое придерживались как раз обратного мнения. Каждый считал, в рамках своей образованности, что бугристые дуги ещё сослужат службу.
Предметом постоянных споров (в добром ключе) была стратегия относительно будущего членства в Лиге Наций. Надо сказать, что сомнений в реалистичности такого исхода никто из троих уже не высказывал. Впрочем, возможно, это было частью негласного консенсуса, который прокрался в их души сам собой.
— Вот нравишься ты мне за системность, дружище Безнин, — говорил Тоспехо. — Не то что наш Николай.
— Спасибо, — сказал Безнин.
— Ты погоди благодарить, я ж ещё не назначил цену своему комплименту. Вот назови-ка нам, будь любезен, три самых важных условия, чтобы всё срослось. По мере убывания важности.
Тоспехо и так сидел уже в важной позе справа от Николая, который держал вожжи. Но тут он совсем уж раскинулся в кресле, что твой барин.
Безнин без задержки выдал приоритеты:
— В Лиге Наций должны заправлять элиты тех народов, в среде которых подогревается собственный снобизм. Тогда новое государство малого северного племени будет мишенью для коллективного ханжества.
— Имеется, — сказал Николай.
Спорить никто не стал.
— Должен быть исторический момент неопределённости, чтобы снизить потенциальное противодействие разного рода бездельников по всему миру. Люди должны иметь иные заботы.
— Дождёмся, — заявил Тоспехо.
И вновь споров такое замечание не вызвало.
— А также нужна совсем ненужная большим народам земля, причём включая положенные по морскому праву территориальные воды и рыбу в них.
Все молчали.
— И с этим – проблема, — заключил Безнин. — Но есть идея.
Тоспехо и Николай превратились в четыре больших уха.
— Ходят слухи, что есть на свете остров. Остров Шашки. Он движется. Медленно, но движется. Можно подкупить пару-тройку учёных и юристов-международников, которые обоснуют, что в этом случае (гипотетическом) государство может существовать и без территориальных вод. Тогда и зариться будет не на что.
Николай и Тоспехо переглянулись.
— Чего ж ты молчал? — хором воскликнули они.
Безнин пожал плечами:
— Мы и так движемся по направлению к той точке на побережье, откуда до него минимальная дистанция.
⁂
Первые круги на снегу (от чумов на покинутой стоянке) они нашли к концу пятого дня пути от места гибели барона. Отметины были видны, несмотря на то, что снег покрывал всю поляну.
— Осенняя стоянка, — сказал Тоспехо, поковырявшись в снегу. — Возьмём ещё к востоку.
— Почему видны круги? — спросил Николай. — Всё ж под снегом.
— Снег от первых снегопадов в кругах таял, — сказал Безнин. — Утоптанность повышает теплопроводность и теплоёмкость. Нет мха. Есть чёрная зола.
Поплутав пару дней, они увидели над горизонтом шеренгу из жидких столбиков белого дыма.
— Нашли, — заключил Тоспехо.
Племя оказалось в значительной степени осовременившимся. На многих была обычная одежда. Было даже два одноцилиндровых снегохода. Один на 299 кубиков, другой аж на 335.
Тоспехо сказал людям, что хотел бы купить вяленого мяса и что ему нужен шаман, чтобы погадать. Тоже не бесплатно. Пожелания его выслушали, поулыбались. Сказали, хорошо, де, что приехали.
Путникам предложили местный болотный «чай» мускег, а также обычный привозной чай. Дети облепили двигательный блок катафалка. Взрослым тоже было очень интересно посмотреть на треугольные катки. Тоспехо уверили, что мясо вскоре принесут. Как могли намекали, что было бы нежелательным, чтобы южане разбивали свой лагерь прямо здесь.
— Так а к шаману отведёте? — спросил Тоспехо.
Мужики закачали головами: иди, мол, сам. И махнули руками, указывая направление.
Туда они и отправились, рассчитавшись за мясо. Жилище шаманши находилось в полумиле. Это был небольшой пруд, посреди которого плавал плот, на котором стоял чум. Пруд, по-видимому, существовал исключительно для того, чтобы по нему мог плавать плот. А единственной функцией плота было поддержание чума.
— Экая сложность, — отметил Николай.
— Пограничные личности, — сказал Тоспехо. — С ума сходят, если живут не в дверях миров.
Они потоптались на берегу пруда, решая, как быть. Через пруд была перекинута верёвка, и плот можно было просто подтянуть. Это, однако, показалось путешественникам несколько более нахальным, чем, скажем, постучать в дверь. Кричать тоже не хотелось, особенно учитывая, что имени шаманши им не подсказали, а Тоспехо его или не знал никогда, или не помнил. У него вообще поубавилось смелости, когда шаманша оказалась буквально в сотне футов.
— Незачем спешить, — сказал Безнин.
«И вправду, — подумал Тоспехо. — Нам какая разница, где спать».
И они устроились спать в катафалке, как обычно. Улеглись, прикрутили фитилёк, поздравили друг друга с завершением очередного этапа и замолкли. Но на тридцать третьей «подсчётной овце» Тоспехо услышал из-за окошка:
— Глузнаха я.
Тоспехо встрепенулся, приподнялся на локте, увидел за окном молодую красивую женщину с современным макияжем на лице.
— Ты кто такая? — удивился он.
— Я – оно. Яс-но? В чум ко мне идите. Не надо над лыжами своими спать тут у меня.
И растворилась в темноте.
Тоспехо не пришлось будить товарищей – все уже не спали. Оделись, загрузили Безнина Николаю на шею и пошли к плоту. Он был у самого берега.
— Я вообще люблю ездить туда-сюда. Но не на такие короткие дистанции, — ворчал Николай, ступая на плот.
Плот под ними даже не шелохнулся, будто бы водоизмещение его было как у шхуны. Тоспехо откинул для Николая полог чума, пропустил его, а затем и сам оказался внутри. Полог запахнулся, и в этот момент чум стал больше. Так, по крайней мере, ощутил Тоспехо.
⁂
Разговаривать в тот вечер Глузнаха с ними не стала. Просто уложила спать в своём уютном чуме, предложив лишь тёплого отвару.
Тоспехо чувствовал мельчайшие движения плота на воде. Вот он лежит на циновке под шкурами. А вот он уже сидит, казалось ему. Глаза его закрыты, но он чувствует свой таз плотно зафиксированным в каяке. Прямые ноги вытянуты вперёд. Ступни его упёрты в костяные упоры. Весь низ его ниже кромки воды, и это океан качается вокруг него, а не он сам – семилетний малыш – заперт в этой остойчивости. Он впитывает малейшие колыхания воды. Спина его – прямая, без напряжения. Она готова в любой миг включиться в работу. О жёсткая фиксация торса! Анорак его из твёрдой кожи пристёгнут к ободу кокпита. Волна. Движение бёдер. Переворот. Лицо в ледяной воде. И снова он под солнцем как ни в чём не бывало. А потом тяжёлая, как одеяло, тишина. Плеск весла при входе в воду. Оглушительный в таком безмолвии крик далёкой птицы. Выдох кита через дыхало – с чудесным гнилостным запахом. И корпус лодки из тюленьей кожи – как барабан. Милый, милый резонёр. Засим Тоспехо окончательно провалился в сон.
Наутро Глузнаха тоже не стала говорить с путниками. Она их покормила, поела сама, а потом села под пологом, да так и просидела до самого обеда. Затем вышла на плот, развернула его примерно на четверть круга, вернулась внутрь и стала варить суп. К вечеру Николай не выдержал и спросил её:
— Ты бы не могла его вылечить? — кивнул он на Безнина.
Что заставило Николая задать вопрос именно такой вселенской степени глупости, Тоспехо не мог приложить ума.
Собственно, Глузнаха в этом духе ему и ответила:
— Ты дурак? Не могло бы. В городе доктор. У него аспирин.
После ужина они снова легли спать. Облегчиться, даже по маленькому, почему-то не хотелось. Тоспехо не чувствовал в себе желания произносить что-либо, а уж тем более интересоваться у спутников, не приспичило ли им пописать.
Если бы к этому дню можно было применять сравнительные характеристики, то это был бы самый лучший день в жизни Тоспехо. Впрочем, наутро выяснилось бы, что это был день номер два. Следующий день прошёл так же с той лишь разницей, что Тоспехо обрёл память раннего детства в полной мере. Он мог закрыть глаза и быть в своём иглу. Он мог вернуться в свой каяк. Да что там каяк и иглу – он вспомнил Мать.
На третий день, не покормив их, Глузнаха сказала:
— Ну что, пойдём. Безногого я понесу. Он мой.
Николай на это сказал:
— У нас там ещё труп «золотого» на крыше.
— Нет у вас никакого трупа, — ответила Глузнаха.
Тоспехо выглянул наружу. Катафалк был прекрасно виден. Трупа на крыше не было. Тоспехо вдруг понял, что не знает, сколько дней его там уже нет.
— А где он? — проговорил Тоспехо.
— Как где? — ответила Глузнаха. — Как нормальный умерший – ушёл в одиночестве. Вы все дураки, что ли?
А потом они вышли на плот. Деревянная его кожа дрожала, прощаясь с Глузнахой. Когда они ступили на берег, Тоспехо понял, что сегодня же найдёт своё весло и уже никогда в жизни с ним не расстанется.
⁂
За неимением инструкций, Тоспехо повёл машину к берегу океана. Он оглянулся на Безнина, и тот кивнул ему. Они ехали час, второй, третий. Тоспехо и Николай сидели впереди.
— Слушай, она… — начал Николай шёпотом, склонившись к Тоспехо.
— Оно, — отрубил Тоспехо.
— Оно белое или чёрное?
— Нету добрых и злых. Кто-то улещивает духов. А кто-то принуждает.
— А она… а оно как?
— Ну конечно силой. У тутошних духов соображалка, как у лягушки. Но они размером с карьерный самосвал.
Ехали ещё и ещё. А потом оно сказало:
— Тут.
Они вышли. Постояли. Безнин был на плечах Глузнахи.
— Ну что, идите. Вы двое. Океан там. Лодка там. Остров ваш там.
— А тут что тогда? — опешил Николай.
— Как что? Тут точка, откуда нам с безногим хватит топлива вернуться домой. А у вас там дом – там.
— А он? — спросил Николай.
— У меня побудет.
— Долго?
— Жизнь-другую.
Ну что делать? Тоспехо и Николай взяли из катафалка самое необходимое и пошли. У Тоспехо не было ни прошлого, ни настоящего. От этого будущее лишь увеличивалось.
❡
§9. Кишечная струна
[Год господень 7]
[НЦСН]
[Вольтижёр]
❡
Проснувшись, часа три ещё Пол сидел сиднем в гостиничном номере, стараясь превратить себя в ловушку для Хакона. Точнее, не для Хакона, а для содержащейся в нём информации. Ассасин, кончивший Старуху, должен был найти свою смерть через Хакона. Так надеялся Вольтижёр.
Ничего определённого он для этого, правда, сейчас не делал. Он просто настаивался, как сваренный уже свекольный суп на выключенной плите. Новое его мировоззрение позволяло ему безнаказанно поддаваться такой самоиллюзии.
Идти предстояло в общежитие номер семь. Или, как выразился Ардуша: «в седьмую дормиторию». То самое здание, где он познакомился с Вирджинией.
«Этаж пятый. Блок – угловой у лестницы. Но это уже лишняя информация, уже с третьего этажа вам и так будет слышно, куда идти», — так сказал Ардуша.
Пол «настоялся» как следует и пошёл. На улице было приятно. Пересекать лес тоже не требовалось. К концу пути он даже начал насвистывать.
Вирджиния, как и накануне, встретила его у входа в здание. Дверь – неумелое сочетание плохой стали и стекла – хлопнула за ними, как лопнувший воздушный шарик. Лобби было испещрено бумажными объявлениями. На лестничном пролёте пахнуло из подвала сыростью.
Пол поморщился.
— Общие душевые, — объяснила Вирджиния.
Они поднимались с этажа на этаж, а в окнах ползли ветви одной и той же сосны. Отличались они наборами висящих на них выброшенных таким образом пар обуви.
Как говорил Ардуша, так и произошло. С той лишь разницей, что звуки музыки они услышали уже со второго этажа. На финальном пятом этаже дорогу им перебежала мышь. Настоящая живая мышь.
«Блок» представлял собой две комнаты разного размера и отхожее место. Дверь в это место была открыта, внутренности было видно, и поэтому Полу стало ясно, что до статуса «уборная» оно не дотягивало. Впрочем, в комнатах было чисто.
Присутствовало человек пятнадцать. Никто их не встретил.
Они сразу увидели Ардушу – он был уже здесь. Тот указал рукой на Хакона, но подводить к нему не стал. А потом и вовсе потерял к Полу и Вирджинии интерес, сдвинувшись куда-то вбок.
Хакон оказался коренастым парнем с редкими чертами лица. Точнее сказать, были это не черты, а комплексные морфологические признаки. Подобные тем, что отличают азиата от европейца. Но лишь подобные. На самом деле, другие. Хакон был чем-то занят – сразу было не разглядеть.
В большой комнате двое исполняли Пёрселла дуэтом из скрипки и гитары. Пол и Вирджиния уселись напротив. Прямо на пол, рядом с другими слушателями.