Когда он дозвонился, ему ответили:
— Психиатрическая клиника Маниакомио ди Мамбелла.
Пол совладал с собой:
— Будьте добры, пригласите к телефону Михаила Михайловича.
Имя это явно вызвало нестандартную реакцию – раздалось шуршание и приглушённый шёпот. Наконец, микрофон на том конце провода освободили от прижатой к нему ладошки и сказали:
— Директора? Могу я поинтересоваться, зачем?
— По личному.
— Ждите.
После паузы другой голос произнёс:
— Говорите.
Пола Вольтижёра голос этот неожиданно вдохновил:
— Я бы хотел взять полную опеку над кем-то из ваших пациентов.
На том конце помолчали.
— Зачем вам?
— Ради искупления, — ответил Пол.
Снова молчание.
— Завтра явитесь.
«Завтра явлюсь», — подумал Пол и повесил коромысло пластиковой трубки на стальную подкову рычага подвеса.
❡
§10. Сиринксы
[Год господень 7]
[Ломбардия]
[Жинго]
❡
Жинго сидел на паркете посреди тёмного зала для занятий спортом. Был тот единственный час ночи, когда положено спать всем – и тем, кто очень поздно лёг, и тем, кто вынужден вставать совсем рано.
Перед Жинго стоял молочный бидон. В руках у него был крупный стеклянный медицинский шприц. По полу были разбросаны теннисные мячики. Он набирал из бидона жидкость и впрыскивал её внутрь мячиков. Полая трубка вытесняла пустоту с приятным звуком, который хотелось повторять снова и снова. Но слишком много – не нужно.
Обработав таким образом несколько мячиков, он положил два в карманы штанов, а остальные распинал в разных направлениях, чтобы они смешались с другими.
Затем он принялся ходить кругами по кромке игрового поля. Он выжидал, пока загнанное в мячики вещество примет нужные свойства. Кругов через пять он остановился, вынул из кармана порченый мячик, подобрал с пола заведомо целый и сравнил их вес, покачав в двух руках. Он даже сделал губки клювиком, чтобы походить на указатели тех синих двухчашечных весов, что стоят на прилавке у тётки, торгующей персиками на ближайшем рынке.
— Contristatam et dolentem pertransivit, — пропел он контртенором по результатам взвешивания, явно довольный собой.
Семиметровые стены зала придали звуку достоинство высокого искусства.
Жинго вышел из зала, прокрался вдоль самой стены по коридору и попал в длинную галерею. Глядя на потолок, он шёл, выискивая одному ему известную неточность на фреске с бледно-розовыми розами. В свете одной лишь половинки Луны это было непросто.
«Вот она», — прошептал он. В этом месте он стал ощупывать нижнюю поверхность подоконника, который тянулся на десятки шагов в обе стороны и был абсолютно одинаковым на вид. Вытащив из тайника ключ, он зашагал к выходу из Виллы. Там он отпер дверь и оказался снаружи.
Это ещё не была свобода. Для свободы нужно было бы покинуть всё имение. Но это – слишком. Вне здания Виллы – уже хорошо. Ночью да внутри неположенного здания… Это тянуло плетей на двадцать. Причём мокрых розг. А так… можно отделаться подзатыльником дежурной сестры или санитара.
Как бы то ни было, Жинго решил пойти по тропинке прямо под стеной, окружавшей имение. Хотя бы только ради запаха свободы. Поэтому он направился по центральной въездной аллее к воротам, чтобы от них свернуть влево, по направлению к своему больничному корпусу.
Луна висела низко, и тень от вертикальных прутьев ворот простиралась далеко внутрь ограды. В основании тени торчало вытянутое пятно – как куль свёклы на осенних принудительных работах в поле. Подойдя к воротам вплотную, Жинго понял, что с той стороны, прислонившись к ним спиной, прямо на мостовой сидит бродяга.
— Простынете, дядя, — сказал Жинго и пнул носком ботинка между прутьями, попав бродяге прямо по почке.
Тот подскочил неожиданно бодро, с гибкостью в теле. Отделённый чугунной решёткой, перед Жинго стоял молодой человек в аккуратном тёмно-синем костюме. При нём был небольшой чемоданчик.
«Инострашка какой-то», — подумал Жинго.
И точно. Гнев в глазах мужчины быстро рассосался, и он спросил с акцентом:
— А, мальчик, ты не знаешь, где покои Михаила Михайловича? Можешь сходить к нему?
— Не помню, — честно ответил Жинго. — Зовите его лучше «Эмэм», чтобы не сойти за шпиона.
— ММ? Хорошо. Ты понимаешь, я прилетел и как-то весь задумался – не обратил внимания, что поздно. Прыгнул в такси, и вот я тут.
— Не хотите в гостиницу?
— Не хочу, — признался человек. — Да и далековато пешком.
Жинго задумался над ситуацией. С одной стороны, чужак на территории заведения – это всегда веселее, чем когда все-уже-надоевшие. С другой стороны, показывать преодолимое место в периметре стены ох как не хотелось. В итоге Жинго решил, что синица в руке лучше журавля в небе:
— Опустошите для меня вот этот бидон вон там, где-нибудь подальше – тогда помогу, — сказал Жинго.
— Согласен, — сказал человек.
Он тут же сильно потерял в глазах Жинго: слишком легко сдаётся там, где можно было бы поторговаться. Тем не менее Жинго подал ему между прутьями бидон:
— Прямо на дорогу вылейте.
Приняв пустой сосуд обратно, Жинго заявил:
— У меня этого ключа нет. Я не могу вас впустить.
— Это не проблема, — сказал молодой человек, поставил чемодан вплотную к воротам и в мгновение ока перескочил через трёхметровые пики, используя какой-то явно акробатический трюк. Затем он спокойно взял из-за решётки свой чемоданчик, но не наклонившись, а присев.
Планка измерителя уважения к чужаку в голове Жинго мгновенно зашкалила, и он сказал:
— Я Жинго. А ты кто?
— Я Пол. Пол Вольтижёр.
⁂
— Серафим, просыпайся, — шептал Жинго и тряс друга за плечо, стараясь излишне не шуметь. В палате спали ещё трое.
Жинго различил момент, когда Серафим прекратил притворяться, что спит, почувствовав серьёзность намерений товарища. Но голову поднимать не стал – хоть и призрачные, но оставались шансы, что Жинго отстанет. В прошлом такое уже бывало. Серафим приоткрыл один глаз. Второй можно было оставить закрытым, так как он упирался в подушку, и Жинго всё равно не мог его видеть.
— Отстань, а, — мирно попросил Серафим.
— Шпион приехал, — зашёл Жинго с козырей. — Через забор перелез.
Серафим тут же спустил ноги с кровати.
— Основания? — запросил он доклад.
— Через забор сигает как циркач, — начал перечислять Жинго, загибая пальцы. — На ручке чемодана потёртости. Значит, пристёгивал к руке. Это два.
— Погоди. Он с чемоданом через забор прыгал? — уточнил Серафим.
— Ну ты не даёшь договорить. Чемодан узкий, проходит между прутьями. Вот три. Зачем ещё такой чемодан нужен? Как сам думаешь?
Серафим подумал.
— Чтобы красиво было, — предложил он вариант, начиная одеваться.
— Он. Не. Красивый, — отрезал Жинго. — А четыре, знаешь что? Эмэма называет Михал-Михайловичем.
— С этого бы и начал, — сказал Серафим, будучи к этому моменту уже полностью одетым. — Идём. Где он?
— В птичнике. Я его туда спать отвёл.
— В птичник?!
— Это пятое доказательство.
Серафим скис.
— Не, в птичник не пойду. С гусями у меня конфликт.
Жинго постучал согнутым указательным пальцем себе по черепу.
— Ночь ещё, балда. Сам шпион нам сейчас не нужен. Будем корректировать наш план, чтобы инкорпорировать нового игрока.
— Ух ты. Дай запишу…
Серафим достал блокнотик и записал книжную фразу, которой блеснул Жинго.
— Всё. Готово. Идём теперь инкоректировать.
Друзья покинули палату, чтобы внести коррективы в жизнь людей, которые жили себе и ничего ещё не подозревали. Потому как одно цепляется за другое, а другое – за третье.
⁂
— Думаешь, нашлась наконец управа на клан Эуроппо? — спрашивал Жинго у Серафима уже в третий раз. — Коли уж аж целый шпион нарисовался.
Жинго так и сяк перефразировал свой вопрос, едва поспевая за другом. Стоило тому окончательно проснуться, он взял инициативу в свои руки и теперь гнал как гончая. Они пересекали поместье по диагонали. Брезжил намёк на утро. Туфли и края штанин промокли от росы на длинной траве.
Жинго нисколько не злился, что Серафим не отвечает – у того были глубокие личные причины так себя вести. Это была их обычная игра, когда речь впрямую заходила о клане. Серафим, чтобы не изображать сломленную жертву, всегда игнорировал первые две фразы. Друзья справедливо полагали, что это создаёт атмосферу героизма. Хотя на самом деле – и Жинго знал это доподлинно – Серафиму было наплевать и на клан, и на потенциальную управу на этот клан. Серафим был пацан целеустремлённый, но бараном, готовым долбиться в закрытые ворота, он не был. А Жинго был. И у него тоже были причины так себя вести, хотя клан Эуроппо и не имел к нему никакого отношения. А главное – у Жинго всегда было нужное настроение.
— Это явное изменение в ситуации, — ответил наконец Серафим. — Раньше такого не было.
Жинго любил беседовать с полностью проснувшимся Серафимом. Он часто говорил вещи очевидные, но такие, которые умели скрываться за своей очевидностью. Так бывает, когда в зеркало попадает свет солнца, и тогда уже нельзя использовать это зеркало, чтобы, например, аккуратно выдавить себе прыщик.
Достигнув сарая садовника на юго-западном углу поместья, они наполнили бидон одной из жидкостей, хранившихся там. Друзья считали эти жидкости удобрениями. Всё ещё оставался неприятный шанс, что в сарае были яды против насекомых, а вовсе не удобрения. Они уже два раза за последний месяц применяли этот раствор к своим растениям, и те пока не погибли. Впрочем, это ничего не доказывало. Но, за неимением точной информации, ничего другого не оставалось, кроме как полагаться на удачу. Затем они выдвинулись на свою «плантацию».
На одной из больших полян, небрежно украшенных разнотравьем, у пары малолетних тайных растениеводов были высажены цветы. Точнее так: Жинго надеялся, что посаженные ими растения расцветут красными цветами. Дело в том, что в этом случае на поляне появится надпись: «ПОЗОР ЭУРОППО». Жинго поливал под корни, а Серафим играл роль смотрящего. Жинго вдруг остановился.
— Вот позор-то, — сказал он озадаченно. — Букву «П» мы с тобой пропустили, когда сажали. «ЭУРОПО» получается.
— Так ещё обиднее, — махнул рукой Серафим.
— Точно, — тут же согласился Жинго. — Да ещё и подумают на кого угодно, но не на нас. У тебя по грамматике пятёрка?
— А как же, — подтвердил Серафим.
Закончив разливать жидкость из бидона, Жинго перешёл к посыпанию растений сахаром. Он доставал щепотки прямо из глубины кармана и укладывал, как мог, на листья и те места, где ожидались цветы.
— Я всё равно думаю, что пчёлы из-за сахара, наоборот, обленятся и не станут опылять. Ты меня не убедил, — сказал Серафим.
— И ты всё так же не прав, — возразил Жинго. — Сладкого всегда не хватает. Они наверняка в прошлый раз пустили слух, что тут мёдом намазано. Сегодня прилетит куча лишнего пчелиного народу. Кто-то обожрётся, конечно. Но и голодных будет полно.
Серафим пожал плечами, оставаясь при своих. Он уже приводил все свои аргументы в прошлый раз.
— Я подумал: хорошо, что «пэ» ускользнула, — сказал он.
— Не плохо. Но и не хорошо.
— Хорошо. Если расцветёт не одновременно и криво, то из «эур» вот этих мы как-нибудь ножницами соорудим «ж». Получится «позор жопо».
— И зачем нам это? — поинтересовался Жинго.
— Лучше, чем ничего, — сказал Серафим.
Настала очередь Жинго пожать плечами – он в деструктивной деятельности без конкретной цели радости не видел.
Закончив работу на плантации, друзья спрятали бидон под завалинкой сарая и отправились к стене здания, стоявшего напротив окон спортивного зала. Только что обработанная клумба была как раз между этими окнами и тем зданием.
Там они, вооружившись камнями, стали сбивать на стене ряд вертикальных полос. Места эти были уже не раз заново зашпаклёваны и покрашены. Однако, кроме собственной памяти, друзьям подсказывали, куда следует бить, границы высохшей краски.
— Не надоело им закрашивать, — ворчал Серафим.
— Это хорошо. Бесятся наверняка. Представляешь, что они думают? — хихикнул Жинго.
— Да ничего не думают, — хмуро сказал Серафим. — Тут же одни сумасшедшие. Мало ли что психическому взбредёт в голову. Могут полосы непонятные красить на стенах, могут какашки узорами выкладывать.
— Да ладно тебе, — сказал Жинго, — весело же. Ты чего такой злой сегодня?
— Не понимаю я. Ну увидят они эти надписи на празднике. И что? Думаешь, это их опозорит? Эмэма нашего накажут и всё. Скажут, распустил дисциплину. А то и пришьют дело за кояузу... нет, клевета это называется. А он человек хороший. Мне зла не делал, так точно.
— И чего тогда ходишь со мной? — обиделся Жинго.
— Так все остальные совсем безумные. Ты-то просто не помнишь себя, да вот такой дичью дуришь.
Жинго был вынужден признать холодную правоту друга.
«Нормальный-то он точно тут один», — подумал он.
Деятельность их в эти минуты была не бесшумной, а значит – опасной. Разговор же – даже такой шипастый – помогал Жинго отвлечься и преодолеть страх.
Закончив с выкраской полос, они быстро переместились на безопасное расстояние – на задворки прачечной. Здесь у них был оборудован «тренажёр»: ровно такие же полосы, но нанесённые тонким карандашом, так что их не было видно, если не знать, что ищешь.
Они достали четыре палки, припрятанные возле фундамента. На конце каждой из них была примотана губка. Поводив палками по траве, они увлажнили губки. Затем, взяв палки крепко в руки, горизонтально и губками к стене, они быстрым шагом прошли вдоль стены.
Благодаря выверенным движениям, губки в нужных местах касались стены, а в других местах – нет. Получились четыре горизонтальных мокрых пунктира. Вкупе с уже нанесёнными вертикальными линиями получалась надпись прямоугольными буквами: «позор эуроппо».
«Уродливая, чёрт возьми. Но читаемая», — подумал Жинго.
— Лучше, чем в прошлый раз, — отметил Жинго вслух. — Пара секунд всего.
— Учимся, — удовлетворённо сказал Серафим. — Маскировку ещё нужно украсть. Ещё раз?
И они прошлись вдоль стены ещё раз. И ещё раз. И ещё много раз. Пока не кончилась роса. Присели на подсохшую траву. Жинго сказал:
— С маскировкой успеем. Думаю, успеем. Да, хотел тебя спросить...
Он замялся.
— А тебе девчачью одежду напялить будет не... как это сказать...
— Не «западло» ли, хочешь спросить? — грустно улыбнулся Серафим. — Нет. Совсем нет. Это ж маскировка. Меня беспокоит, как мы её быстро скинем.
— Заранее разрежем. И нитками наметаем. Я умею иголкой работать, — сказал Жинго.
— Достать бы ещё эту иголку, — вздохнул Серафим.
— Хочешь, скажу, зачем «позор»? — спросил вдруг Жинго, растроганный сотрудничеством друга.
— Ну?! — удивился Серафим.
— Это породит рекурсивную саморефлексию.
— Че-го? — сморщился Серафим. — Что ты несёшь?
— Я помню, что я это изучал.
— Где?! Святые угодники, ты всё-таки спятил. Где ты это изучал?
— Ты чего? Я не помню. Я же себя не помню. Я только предмет изучения помню.
— Да ну тебя, — отмахнулся Серафим. — Может, и хорошо, что себя не помнишь. Так-то хоть хороший. Помнил бы – наверняка бы дерьмом под самую шею загрузился и стал бы как все – куском говна.
Жинго расцвёл в счастливой улыбке.
— Ну что, ведём теперь шпиона к Эмэму, а потом на пост?
— Так точно, — ответил Серафим. — Чую, он тебе для этой самой флексии будет полезен, да?
Они засмеялись. Жинго добавил, что «ещё и для распределённой метакогнитивности». И они пошли по направлению к птичнику. Наступило утро, и они «легализовались». С восходом солнца бродить по аллеям не воспрещалось.
— Слушай, всё забывал тебя спросить, — сказал Жинго, опьянённый полной законностью прогулки. — А что такое «эуроппо»? Что это значит вообще? Ну, кроме того, что это фамилия?
— Изнасилованная в детстве и поэтому глупая и злая богиня.
— Столько всего в одном слове, Серафим? Дуришь меня, как всегда. Ну да ладно – имеешь право. Ты ж единственный вменяемый на весь Замок Веры.
⁂
Птичник, вытянутый приземистый барак, занимал в архитектурном балансе усадьбы особое место. Говорили, что это самое древнее здание. Не родоначальник поместья. Просто оно тут стояло с седого ещё средневековья. Из трубы «старичка» шёл вялый дымок.
— Он что, печку затопил? — удивился Серафим. — Не холодно же.
— Со скуки, — предположил Жинго. — Так. Ты тут стой, в окошко подглядывай. Вдруг он маньяк какой. Позовёшь на помощь, если что.
— Будет сделано, — уверил Серафим, заступая на пост.
Внутри Жинго застал Пола Вольтижёра, который действительно растопил печь. Стала ясна и причина: он нагрел воду и теперь стирал что-то в чане. В помещении неприятно пахло каким-то варевом.
— Чем это вы навоняли? — спросил Жинго «шпиона».
В сторону Жинго направились два гуся.
— Кыш, гуси-лебеди! — Жинго замахнулся для пинка.
Птицы удалились.
— Нашёл тут сухой комбикорм, — ответил Пол, не отрываясь от процесса стирки. — Решил птичек порадовать. Варёный он вкуснее.
Привычный к гораздо более странным чудачествам людей в клинике, Жинго легко принял это объяснение. И тут же приступил к делу:
— Итак, — произнёс он вводное слово со значением.
— Итак, — кивнул Пол.
— Не знаю, что у вас за дела, но предупрежу. Вас примут за шпиона.
Пол молча выпрямился, выжал постиранный предмет, встряхнул его и повесил на деревянную балку. Основание крыши было низко, и Пол дотянулся до балки с табурета. Предмет оказался штанами. Не дождавшись реакции Пола, Жинго пояснил:
— Завтра теннис. Будут гости. Показательный турнир называется. Будут главные попечители. Они от тенниса без ума. Жуть какие влиятельные господа. Директор обязательно подумает, что вы ихний шпик.
— Полезная информация, — согласился Пол. — Буду должен. Меня больше беспокоит, что я действительно тут без разрешения.
— Ерунда. Скажите, садовник запустил.
— Поверит? — засомневался Пол.
— Откуда я знаю, — честно сказал Жинго. — Хотите – так перелезайте обратно.
Пол помешал палкой своё варево и сказал:
— Да куда я теперь полезу – видишь, дела у меня тут.
Жинго кивнул, объяснил Полу, как пройти к кабинету Эмэма, пожелал ему удачи и вышел из барака.
Воссоединившись снаружи с Серафимом, Жинго взял курс на главный корпус.
— Ну, что там гуси? — спросил Серафим.
— Сплочённые твари, — признал Жинго правомочность опасений друга. — Вдвоём напасть хотели.
— Какого чёрта они вообще их здесь держат, не знаешь?
— А то я б тебе не рассказал уже. Не знаю про здесь. Знаю про них по своей специальности: такие гуси нужны, чтобы от бога отбояриваться. Пост не соблюдать.
— Гусями пост не соблюдать? — Серафимово лицо напряглось, он старался уловить связь.
— Вот у этих, с такой шейкой, точнее, у их диких родичей – не сыскать гнёзд. Больно скрытные. Священники придумали такую штуку: наплести народу, что они родятся из морских ракушек.
— Под водой? — удивился Серафим.
— Нет. К плавучему дереву которые лепятся. Получается, что на дереве растут. Значит, не мясо.
— Как не мясо, если мясо. Кусни – ясно, что мясо.
— Мясо – это то, что не рождено от спаривания, а вовсе не то, что мясо на вкус. Умное правило, правда?
— Лукавое, — сказал Серафим. — Ничего там умного. Ну что, идём, у санитаров отметимся. Предъявим тела, получим таблетки. Вот, кстати, твоя ловушка для них в горле – вот это умное. Не устану тебя благодарить, друг Жинго.
Жинго сощурился от похвалы как кот на солнышке.
— Потом будем за шпионом и Эмэмом подслушивать, — сказал он тоном, не терпящим возражений.
Серафим и не собирался перечить.
— Надо бы что-то мягкое взять с собой. В прошлый раз весь бок отлежал в той чёртовой вентиляции.
⁂
После утренних процедур, как только дежурившие на этажах санитары скрылись пить вино в ординаторской, друзья наработанным полулегальным маршрутом покинули больничный корпус.
Не придумав ничего лучше, они взяли по подушке – для обеспечения мягкости в пункте подслушивания. Серафим собирался так и пойти с ними через всю усадьбу.
— Задержут, — покачал головой Жинго. — Погоди. Вон, видишь, идут прогулочные из седьмого корпуса. Мимо них пройдём сначала.
Проходя мимо группы «лёгких» душевнобольных, постоянного присмотра за которыми регламент не требовал, Жинго показал подушку и сказал:
— Сказали всем свои подушки нести и класть на пол в спортзале. Будут вшей гнать взашей.
Некоторых пациентов эта новость привела в радостное возбуждение. Они быстро воодушевили всех остальных. Группа пошла за подушками.
— Подождём пару минут, — сказал Жинго.
Через несколько минут стали появляться несуны подушек. Их было больше, чем в той прогулочной группе. Друзья провожали их улыбающимися глазами и даже забыли, казалось, о своём собственном маршруте. На дорожке появились двое санитаров. Жинго тут подхватил друга за локоть, и они пошли.
— Там инспектор приехал, — бросил санитарам Жинго, когда они разминулись. — В иностранных шмотках чучело.
Вместе с подушечной процессией они зашли в главное здание, а там растворились в боковом коридоре и побежали к выходу на чердак. Ещё минут через пять они уже лежали в вентиляционном канале прямо над кабинетом директора. Эмэм вошёл в кабинет ещё через несколько минут.
— Вышел солист на сцену, — прошептал Жинго.
— Выглядывал, наверное, из-за кулис, пока не стихнет, — ответил Серафим.
— Не любит, когда задницы зрителей по стульям елозят, — подхватил счастливый Жинго.
Это был лучший момент дня, а то и всей недели. Лежать с другом в вентиляции, ожидать разговора директора со шпионом – что может быть лучше?
Жинго не смог расстроить даже подоспевший откуда-то рыжий таракан. Он уселся почти к самому лицу. Жинго дунул – тому хоть бы хны. Двигаться Жинго не стал – жестяная коробка, в которой они были, имела обыкновение гулко дёргаться. Так и остались подслушивать втроём. Наблюдать глазами мог только Жинго.
⁂
Директор уселся за свой стол. Ничего не происходило. Иногда шуршала бумага, время от времени Эмэм прокашливался. Подушка подло затягивала Жинго в сон, воспользовавшись тем, что он с полночи был на ногах. Под бедром то и дело мешал теннисный мячик, находившийся в кармане. Таракан с круглым телом так и сидел. Или стоял?
— Ишь, усами водит, — прошептал Жинго.
— У него нет усов. Вчера не было. Приклеил, что ли? — прошипел Серафим.
— Я про таракана.
Жинго с Серафимом лежали лицом к лицу как узоры-капельки на ориентальных шариках-фонариках. Серафим вполз ногами вперёд первым, а за ним Жинго, головой вперёд. Тому была причина официальная и неофициальная. Первая состояла в том, что Жинго лучше видел. А в этой вентиляции только у лазутчика в позиции Жинго был обзор через чудовищно пыльные полоски заглушки в стене. Вторая причина была в лёгкой клаустрофобии Жинго. Его положение было приемлемым – он как будто прилёг в открытую духовку. Ступни его торчали на полной свободе, и весь остальной организм Жинго об этом знал. И поэтому не возмущался. А вот Серафим был полностью в воздуховоде.
Раздался стук в дверь, после этого она, не дожидаясь разрешения, открылась, и Пол Вольтижёр вошёл в кабинет.
— Доброе утро, Михаил Михайлович. Это я вам звонил вчера.
— Доброе. Кто вас впустил на территорию?
— Садовник, — ответил Пол. — Представился садовником.
Эмэм жестом указал Полу на стул подле своего стола, а сам набрал на диске телефона одну цифру – самую длинную. Ноль.