Книга Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры - читать онлайн бесплатно, автор Ощепк Сергеич. Cтраница 17
Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры
Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры
Оценить:

Рейтинг: 5

Я РАТУ. Акт первый. Нулевые структуры

— Садовника ко мне пригласите… Ну так найдите, а потом пригласите. Спасибо.

Затем он откинулся на своём рабочем стуле-кресле, сложил руки на животе и сказал:

— Ну-с?

Жинго поймал себя на мысли, что в голове у него проскочил сам собой термин: «стул-кресло». Никогда раньше… Ну, как никогда – по крайней мере, в текущем горизонте удерживаемых памятью событий. Никогда раньше предмет не вторгался в разум Жинго сам по себе, неся свой титул. Стул-кресло.

«Ну и чертовщина, да?» — подмигнул Жинго таракану. Тот махнул правым усом, дескать, ещё и не такое бывает, если у тебя просто рефлексы, а ни нервов, ни мозгов нету.

Вольтижёр встал со своего стула, хотя он только что сел. Сделал две быстрые пешие экспедиции от стены к стене.

— На грудь что ли успел принять? — удивился Серафим звуку шагов Пола. — Чего он ходит?

— Ага, — сказал Жинго. — Что-то не то. Он в птичнике таким не был. Но морда не красная. А вино на внутренней стороне щёк я сразу вижу. Вина он не пил.

Директор вежливо кашлянул и сказал:

— Вы ошибаетесь, если полагаете, что я психиатр. Я директор заведения. Но я не врач.

Жинго прошептал товарищу тише и таинственней прежнего:

— Размышляет, звать ли санитаров.

Серафим кивнул, мол, любой бы на его месте размышлял.

Пол вдруг затараторил:

— Лазарь перед смертью сказал мне повидать вас. Я в отчаяньи. Вы не представляете, как поменялся мир. Это невозможно перенести в одиночку. Я никак не мог дождаться утра…

Серафим прошептал:

— Сейчас Эмэм точно вызовет подмогу. Жаль, не успели ничего услышать.

Вольтижёр как будто услышал эти слова. Стул его скрипнул, подтвердив, что мужчина взял себя в руки и уселся.

— Вы, вероятно, любите гусей? — спросил Пол вполне спокойно.

— С чего вы взяли?

— У вас на пледе – лоскутный узор. Это «летящие гуси». Традиционный паттерн Чёрного народа. Указывает, кстати, на север.

— Любопытно, — сказал директор. — Не знал. Вы говорите «на север». И что?

— Путь из рабства.

— Ага, — Эмэм издал удовлетворительно-удивлённый возглас. — Очень любопытно. Да, вы правы. Гусей люблю. Символизируют связь между мирами и свободу. Вы знали, что взмах крыльев каждой птицы создаёт подъёмную силу для летящего следом, увеличивая дальность полёта всей стаи? Это замечательно, да-с. А с Лазарем я близок не был. Едва ли и видел его лично. Не припомню. Ну так что вы хотели? Подать заявку на усыновление кого-то из отверженных несовершеннолетних? У нас нет стандартной процедуры, знаете ли. Никто не обращается…

Жинго уже начал засыпать, но тут Пол с шумом сдвинул стул назад и порывисто подошёл к директору. Более того, он плавно и с поклоном прикоснулся к нему.

— Что? Что там? — шептал Серафим.

— За руки его взял, — ответил Жинго. — Как девочку на танец приглашает.

— Сейчас точно Эмэм кнопку нажмёт. Потеха будет. Давай спорить на четвертачок, какой санитар первым прибежит? — горячо зашептал Серафим.

Пол выдохнул фразу разом:

— Когда вожак устаёт, он перемещается в конец клина, а его место занимает следующий гусь. Займите место! Лазарь сказал мне о сиринксах в Земле!

К удивлению Жинго, директор ответил сущностно:

— Сиринкс? — пробормотал Эмэм. — Это же голосовой орган у гусей… то есть у птиц вообще.

— Я про патологические полости, — страшно и громко зашептал Пол директору.

Серафим неудобно пошевельнулся. Жестяной короб предательски булькнул. Но двое в кабинете внизу были поглощены друг другом – ни тот, ни другой и ухом не повели.

— Я бы уже давно вызвал санитаров, — сказал Серафим. — Что там директор, совсем сдурел?

— Сидит как вкопанный. Смотрит на чудика во все глаза, — ответил Жинго.

Таракан наконец удалился. Жинго счёл это плохим знаком.

— Я убил Лазаря, — продолжал крикливо шептать Пол. — Я сбежал. Я, как последний разъебай, поддался демону и столкнул его. Он указал на вас. Я отдаю себя вам без остатка. Я падаю в это омутище… Князь…

— Откуда вы знаете, что я князь? Ваш щит исповеди тут не к месту. Я не полиция и не епископ…

Директор вдруг замолчал.

— Вы чувствуете? — воскликнул Вольтижёр. — Я вижу, вы чувствуете! Вы не строите внутреннее пространство… не по аналогии с внешним… оно другое, да? Создаёте образ себя, но его нельзя двигать в воображении, так? Только мир вокруг, а «я» – стоит? Так? Отвечайте?

Директор молчал.

Серафим зашептал, пихая Жинго темечком в темечко:

— Пора сваливать. Шпион явно отравил Эмэма. Вылезай давай.

— Они ничего не пили, — возразил Жинго.

— Распылил, может, газ какой. Сейчас и до нас дойдёт.

— Не было ничего такого. Чем он распылил? Задницей, что ли? — Жинго продолжал вглядываться во всё более странную сцену внизу.

Директор продолжал сидеть и глядеть на Пола.

— Эмэм окончательно охренел, — прошептал Жинго другу.

Пол же не ослаблял своего гипноза:

— Не пытайтесь даже посмотреть на своё метафорическое «я» снаружи. Взгляд на себя со стороны почти гарантирует обморок!

Пол бросил наконец довлеть над директором, отошёл, стал ходить по кабинету как шар по сукну бильярда – от стены к стене.

— Не можете нарративизировать, — говорил он. — Не получается объяснить, не консилируется, не подгоняется под знакомое.

Директор вдруг твёрдо и чётко сказал:

— В мире нет виноватых. И не называйте меня Михаилом Михайловичем. Я давным-давно князь ММ. Этот мальчик тоже не виноват. Вы возьмёте себе одного мальчика. Вы же из Америки? Отвечайте!

— Из Америки, — опешил Пол.

— Я оформлю всё задним числом, вывезете его через тайную калитку Замка Веры.

— Кто он? Какой Замок Веры?

— Изначально это место – наша Вилла – называлось Castello di Vera Pusterla, по имени первой владелицы. «Замок Веры у Калитки».

— Калитки?

— От латинского posterula, «маленькая дверь» в крепостной стене для пешего прохода. Пациенты и санитары верят, что через эту калитку можно «выйти» из безумия. Хотя я, признаться, чаще думаю наоборот – войти в него. Вилла ведь была в своё время резиденцией тирана Бунапарта.

— Кто он? — повторил вопрос Вольтижёр. — Что за мальчик?

— Это незаконнорождённый сын старого тирана, — ответил князь ММ.

— Бунапарта?

— Да бог с вами. Тот давно в Аду. Недавнего. Мальчик был интернирован в клинику насильно. Его матерью была парикмахерша. Мерзавец пользовал её ещё до того, как стал… тем, кем стал. Государственный аппарат систематически уничтожает любые доказательства того «союза». Чтобы заставить бедную мать замолчать, власти объявили её сумасшедшей. Мальчик же был насильно разлучён с матерью и передан на воспитание сюда под строгим надзором тайной полиции.

— Почему именно сюда?

— Ближайшая деревня называется Лимбьяте.

— И что?

— «Лимб», что ещё. И это хороший знак. Значит, отсюда его можно искемеровать.

— Что значит «искемеровать»?

— Освободить. Буквально значит «вывести из-под свода и ремней».

— От османского корня?

— Возможно, так. Люди думают, что связано с тюремной «камерой». Хотя у нас мало палат для буйных. В основном люди перемещаются по поместью свободно.

— «Свободно» звучит издевательски, не находите? — сказал Пол.

— Поэтому я предпочитаю считать, что суть – в латинском слове «мерум».

— Чистое? Истинное?

— И то, и то, — подтвердил князь ММ.

Тут зазвонил телефон. Князь ММ взял трубку:

— Садовник? К чёрту садовника.

Потерявший дар речи Жинго пришёл в себя и прошептал:

— Слышь, Серафим. Похоже, про тебя речь.

— Да слышу, — мрачно ответил Серафим.

Директор бросил трубку на аппарат излишне жёстко и приказал Вольтижёру:

— Идёмте. Нам с вами нужно в другое здание.

Двое мужчин незамедлительно вышли из кабинета.

— Рвём! — сказали двое друзей хором.

Вентиляция отозвалась длинным эхом.

Детские ноги – самые быстрые. Через пару минут подушки были спрятаны в кустах, а Серафим с Жинго сидели на скамейке у входа в здание и подделывали собой случайно оказавшихся здесь ничего не делающих пациентов. Директор, а ныне князь ММ, а также бывший «шпион» Пол Вольтижёр ещё не вышли.

Когда они наконец вышли, всех четверых ожидало приключение.

Гуси. Вне птичника. Прямо тут.

Сначала до сознания Жинго дошёл звук. Сломанным механическим будильником щёлкало: «К-т-к... К-т-к...». Звук рождается не из голоса, а из прохождения воздуха через пустоту полости.

Из глубины гусиных тел, сдавленным кашлем, сиринксы пытались избавиться от спазмов. Но сложная система мышц не справлялась, всё больше гусей присоединялось к жуткому хору. И в воздухе как будто загудел мокрый электротрансформатор. Потом Жинго увидел первого «гуся-иероглифа». Тот повернул голову на 90 градусов. Один немигающий чёрный глаз смотрел вперёд, а клюв указывал вбок. Он зашагал боком как краб. В приставных шагах своих он, казалось, синхронно выбрасывал обе перепончатые лапы вперёд. Крылья его были оттопырены как фанерки. Другой гусь начал идти, не сгибая «пятки» назад, а пытаясь выгнуть их вперёд, что вызывало хруст. Лапы работали как ходули. При каждом шаге корпус гуся не наклонялся, а подпрыгивал, словно его дёргали за макушку. Лапы с силой шлёпали по земле плашмя как ласты. Третий гусь стал карикатурой то ли на богомола, то ли на инквизитора в капюшоне. Каждый из уродов мгновенно стал основателем «секты»: все остальные устремились за ними, в точности подражая одному из них. Вскоре все они шли гуськом, точнее – тремя гуськами. Гуси сзади поощряли передних не сбавлять скорость. Их глаза при этом смотрели в никуда. Да и шли они не куда-то, они просто пребывали в процессе репликации движений.

— Все это видят? — поинтересовался Серафим спокойным голосом у Жинго.

— Сколько себя помню, ничего подобного не помню, — сказал Жинго.

— Это сколько?

— Два года уж.

— Не иначе, шпион твой им в варево грибов волшебных накрошил, — трезво оценил ситуацию Серафим. — Интересные дела.

Директор посмотрел на мальчиков. Потом снова на гусей. А потом решение осветило его взгляд:

— В лабораторию! — сказал он гостю. — Срочно!

Серафима он будто и не заметил. А Жинго упрекнул:

— Вечно у тебя карманы оттопыренные, как будто там два запасных кулака спрятаны.

Взрослые удалились. Прогуливающиеся пациенты не находили в гусиной кавалькаде ничего странного в силу смешения их внутренних шкал нормальностей. Жинго видел, как Серафим застыл на скамейке, пытаясь найти себя в новой системе координат. А душа самого Жинго ликовала, так как это был не лучший момент недели, а лучший вообще – то есть абсолютно, за всё время пребывания в данном его самоосознании.

❡

§11. Неполнота

[Год господень 7]

[Научный центр Сибирской низменности]

[Вирджиния]

❡

Она почти не слышит слов. Да и немного в эти дни происходит внешних диалогов. Внутренние – один за одним. А вот чтобы с кем-то поговорить – этого нет. Не хочется. Правда, сейчас вот так сложилось, что уже и не важно: хочется или не хочется. Пришла повестка. Придётся идти и разговаривать.

Вирджиния знала – а как тут не знать – это, конечно, связано с Полом. Иностранец, и всё такое. Так что указание на повестке, что, дескать, это внутренние дела (Министерство внутренних дел), её не обмануло. Просто у Охранки нет своих бланков. Негоже им светиться со своими бланками. И почему вообще такой орган называется «внутренним»? Потому что под кожу всем лезет, или что? И насколько Охранка «более внутренняя», чем обычные фараоны?

Пол, конечно, такой Пол. Нет, Вирджиния, безусловно, осознавала, что, произнося «проклинаю», человек не описывает мир, а совершает действие. Однако для того, чтобы перформатив был «успешным», нужны определённые условия. Институциональная власть, социальный контекст, признание слушающего. У Вирджинии всего этого не было. Так что проклинай Пола, не проклинай…

С другой стороны, проклятие из уст проклятой ставит вопрос: обладает ли проклятая перформативной властью? Если да, то в силу чего? Что это? Её страдания? Её потенциальная исключённость из общества? Может, даже её близость к смерти, а? Или то, что она полнеет?

В повестке указан довольно гуманный диапазон: «Явиться с 10:00 до 11:30». Эта погрешность позволяет Вирджинии зайти в столовую и позавтракать. Денег, правда, нет ни черта. Ну да ладно, где наша не пропадала. Вирджиния ворует использованный чек, принятый в оплату за комплексный набор блюд несколько минут назад. Тётка за стойкой раздачи просто скидывает такие чеки в тарелку с водой. Чтобы не разлетались. У Вирджинии – почти сухой. Она стоит в очереди и греет чек-вторсырьё в ладошках. Это, получается, у неё такая печка. Спечётся чек, получится хавка.

Ещё вчера с деньгами было терпимо. Она поменяла те несколько мелких иностранных купюр, что остались от Пола. Нет, он ей не дарил ничего, это было бы пошло. Так… Вывалились, в каком-то смысле. Остались на тумбочке, когда в очередной раз переодевались. Перхоть финансовая, так сказать.

Но когда Вирджиния их поменяла у местного фарцовщика, оказалось неожиданно много в привычных деньгах. И что сделала Вирджиния? Конечно, поехала в областной центр на центральный рынок, чтобы купить у какой-то бывшей аристократши (на все деньги минус билет на трамвай) лайковые перчатки. Золочёных не было. Купила серебристые.

И вот теперь сидит она в этих перчатках в присутственном месте. Ждёт, пока вызовут. Тут же скучает вооружённый коридорный в гнусном форменном картузе. Ещё в помещении присутствует качающаяся пустая (без абажура) лампа. На проводе. С провода сползает хлопьями белая краска. Ну как сползает. Долго сползает, растянуто во времени. Может, не первый год сползает. Но смотришь на этот провод – и кажется, что сползает прямо сейчас. В общем, лампу можно считать за участника событий, так как она не стоит на месте. И свет у неё ненормальный какой-то. Совсем уж жёлтый. В таком свете виден каждый прыщик.

Он (коридорный, кто ещё) смотрит на её перчатки. В том свете они были золотисто-коричневые, как хотелось. Не серебристые. Лайковые. Сложенные на коленях. И она – маленькая, юркая… Нет, сейчас, конечно, не юркая. Похожая на ребёнка девушка, одна на деревянной грубой скамейке между коридорным и грубо выкрашенной стеной. И коридорный, в принципе, не дурён собою. Но даже если бы он заинтересовался ею, робость помешала бы Вирджинии взглянуть на него.

Но нет. Иллюзия распалась – через проходное это помещение проходил проходной, опять же, дежурный какой-то. Они перекинулись с тутошним коридорным несколькими словами. Тихо, скрытно, подленько. Но среди них были «перчатки» и «иш, канцлерша». Вирджиния расслышала. И Вирджинии было хорошо известно значение просторечной частицы «иш».

— Ефрейтор! — послышалось из-за двери. — Зовите.

Коридорный оказался не просто коридорным. Он, оказывается, ефрейтор. Надо же. «Йефф-реи-торр», — произнесла Вирджиния про себя.

— Вирджиния Лав? — спросил ефрейтор. — Проходите.

И Вирджиния прошла.

⁂

В кабинете был тусклый представитель охранковского офицерья, железный шкап, да плакат на стене, посвящённый недавним грандиозным успехам Империи нашей в Космосе, прости Господи. Ещё тусклый свет, да стол со стулом. Ну и табуретка для Вирджинии посреди комнаты, вдали от стола.

Человек не стал ни здороваться, ни представляться. Он вышел из-за стола, подал ей бумажки и авторучку:

— Шестилистничек просто подпишите.

— Это что?

— На каждом листочке. Да-да. На каждом листочке.

Он вернулся за свой стол.

Боже, как же она ненавидит уменьшительные суффиксы! Читать она не стала. Чего там читать? Писать надо. Она беспомощно оглянулась в поисках стола. Человек в мышином сюртуке «сжалился» (такой он сделал вид) и вынул из-за шкапа складную подставку для игры в нарды. Вирджиния прижала первый лист к хлипкой поверхности размером не больше сковородки. Сюртук стал делать вид, что занимается своими делами, хотя Вирджиния видела: он смотрит из-под своих ресниц прямо ей между ног. Одёрнув юбку, достаточно длинную, чтобы скрывать колени даже в сидячем положении, она приступила к первому «листочку».

«Данный формуляр… — читала Вирджиния, — бла-бла-бла, — пропускала она словесный мусор, — используется, чтобы выражать утверждения, которые имеют целью описать или назвать некоторое действие, событие или состояние в реальном мире, с целью предоставить читающему определять правдивость утверждения».

«Едрить твою мать!» — выругалась Вирджиния молча и принялась читать заново.

Речь, видимо, шла о том, что Вирджиния должна была на кого-то донести. Более всего ей не хотелось вступать в беседу с между-ног-смотрящим. Он, сволочь, её затруднения, естественно, видел. Сцедил сквозь зубы – скорее лениво, не злобно:

— Леопольд Вольтижёр, конечно. Всё правильно вы понимаете.

Вирджиния посчитала, что неадекватность всего этого грязного ведомства не должна делать из неё дуры, поэтому написала всё, как есть. Познакомилась на студенческом танцевальном мероприятии с таким-то, провела с ним время для личного удовольствия. Всё! Ага, ещё подпись. Ну ладно, вот вам подпись.

Так, второй листок. Мама да-ра-гая…

«Данный формуляр… используется в целях поручения читающему предпринять ход действия, представленного утверждением, где утверждение описывает умственное желание, вожделение или намерение…»

«Йобаный карась, — подумала Вирджиния. — Ни слова не поняла».

«…высказывание является высказыванием, которое не является либо истиной, либо ложью, потому что это высказывание не описывает что-то, что подразумевает существование в реальном мире; более того, оно описывает действие или ситуацию, которые могут быть потенциально сделаны реальными, т.е. которые могут быть выполнены или осуществлены…»

— Просто подпишите, — вновь «сжалился» кабинетный. — Это вроде как распоряжение.

«Фухх», — мысленно вытерла пот со лба Вирджиния. И подписалась.

«Обязательство со стороны читающего – это не вера или неверие, это обязательство подчиниться или согласиться или допустить». Такой удушающий канцелярит был объединён в рамку с тем местом, тем прямоугольником, внутри которого следовало расписаться.

Третий лист «шестилистничка».

— Выпить не хотите? — спросил он. И уточнил: — Воды.

— Нет, спасибо.

— Вы знаете, я вижу ваши трусики.

Вирджинию пронзила судорога. Первой реакцией её, как цивилизованной женщины, было бы переспросить: «Что, простите?» Но огромный шкап в углу был железным доказательством, что в данный момент она вне цивилизации. Видеть её трусики хмырь не мог. Поэтому он либо провоцировал… Либо вообще ничего не говорил, и Вирджинии показалось. Ерунда, конечно. Но так удобнее считать. И она не сделала ни-че-го. Пока.

Третий лист начинался так:

«Данный формуляр используется для высказываний, соответствующих вопросам. Обязательством со стороны читающего в отношении вопросительного листа является обязательство согласия или несогласия в разглашении запрошенной информации, а истинным значением формуляра является нейтральное ожидание ответа…»

К третьему листу Вирджиния приноровилась угадывать смысл этой инопланетной белиберды, поэтому поняла, что от неё требуется версия: «За каким дьяволом и что Пол тут разнюхивал?»

«А, так вы хотите МОИХ мыслей?» — ахнула про себя Вирджиния.

Мыслей у неё не было. Это её расстроило. Она бы понаписала! Тут взгляд её упал на единственную вещь, на которую он мог упасть в этом искусственном гроте. Плакат! Космос.

«Ну хорошо, сволочи с обоих концов океана, — подумала она. — Держитесь».

И написала. Про то, как Леопольд («Леопольд» – похихикала она) вынюхивал космические секреты.

«Мало», — подумала она.

И написала, что он хотел обесчестить нашу родную Империю, собрав фейковые доказательства, что в Космос летала кукла, а вовсе не человек. Отсюда интерес к…

«Так, а к чему же у него был интерес?» — спросила сама себя Вирджиния. Тут в её знаниях (да и в воображении) был пробел. Не найдя ничего лучше, она приплела к делу Ардушу.

«Тоже та ещё сволочь, наверняка», — подумала она.

В общем, досталось бы всем. Учитывая то, что эмбрион Пола уже жил в ней. И она это знала.

Но тут место на «листочке» кончилось. Вирджиния посчитала за правило хорошего тона на этом и закончить.

Остальные три листка она проглотила совсем уж умело.

Четвёртый, в его же собственной формулировке, «использовался для предостережений и предупреждений и не являлся ни истиной, ни ложью, потому что он описывал только потенциальное действие или ситуацию, которая может случиться, если её не избегнуть».

Финальную формулировку (в рамке с местом для подписи) Вирджиния решила заучить, чтобы блеснуть при случае на вечеринке:

«Обязательство со стороны читающего заключается в том, чтобы оценить степень вероятности потенциальной возможности, следуемой за выбором {следить ли внимательно за [объект] или игнорировать/пренебрегать высказыванием}».

«Нормальных знаков препинания им не хватило», — отметила Вирджиния.

Пятый листок был коротким, как напутствие старца. «Желательно, чтобы по данной ситуации всё сложилось хорошо». Так и было написано. Даже подписи не требовалось.

Шестой тупо провозглашал новый статус Вирджинии. Там были какие-то жуткие слова: «Данный формуляр… используется для утверждения, чьей целью является самому осуществить изменение в реальном мире, опирающееся на соглашение, культурные правила, закон, субъективный авторитет и власть ситуации. Обязательство, налагаемое на подписанта, является обязательством признания или непризнания».

— Вы всегда в перчатках? — спросила мышь за казённым столом.

— Вам какое дело, — сказала Вирджиния без вопросительной интонации.

— Придётся снять.

Клерк Охранки (или дознаватель? Дьявол их разберёт) дождался, пока Вирджиния стянула перчатки, достал из нижнего ящика стола свои техникалии и пропечатал её пальчики. Все десять.

Потом он проглядел листочки. Всё-таки дознаватель, отметила Вирджиния.

— Ардуша, говорите? Ну вот и покрутитесь возле него при случае.

«Каком таком случае?» — пронеслось в её голове.

— Потом я вам позвоню. Например, послезавтра.

— Куда позвоните? — опешила Вирджиния. — У меня нет телефона.

— Будет. Идите.

И он одним лишь взглядом выпнул её за дверь.

«Он меня что, завербовал, что ли? — запоздало подумала она. — Читать надо было внимательнее, видимо».

Ей, однако, было глубоко наплевать и на ведомство, и на государство, да и на всю планету. Интересовал её лишь тот комочек внутри себя. Поэтому она пошла домой, чтобы рухнуть навзничь и прислушаться к нему в полной темноте и тишине.

⁂

Напрасно она полагала, что логово Охранки так просто её отпустит. Здание их располагалось, как водится, в самом что ни на есть промежуточном месте всего округа. Тут были худосочные промышленные зоны, граничащие друг с другом отдельными бетонными заборами, между которыми пылились тропинки с мусором и без фонарей. Тут были другие казённые здания. Но главное – пути, пути и пути. Поблизости располагалась сортировочная станция и макет паровоза при ней. Макет был исполнен в полный рост – в масштабе один к одному. Поговаривали, что это не макет. И что когда кончатся электричество с дизелем, старика запустят вновь, чтобы он пыхтел на благо очередной войны.

Вирджиния поняла, что в ней нет сил. Она шла вдоль насыпи, состоящей из крупно наколотого углами диабаза. На таких только неприглядных камнях рельсы не расползаются. В обе стороны уходили столбы. Вертикальностью они не блистали, но провода на них всё равно как-то умудрялись висеть ровными струнами.

Вирджиния присела на насыпь. Прошёл поезд, создавая две воздушные стены слева и справа. Маленькая девушка видела себя не на насыпи, а там, внутри вагона. Поэтому ей казалось, что чёрный телеграфный столб, нависающий над ней сзади, пролетел на самом деле мимо, перебил плавный ход дня. А потом ещё одна его копия. И ещё одна. А далее он застрочил своими бестолковыми клонами, застукал. В «вагоне» её сознания, где-то в потолке, что-то потрескивало, дребезжало. Вагон сильно качало, а по крыше его стучал медный дождь. Мягкое сукно, которым были обиты «сиденья», не помогало. Мысли бились друг о друга локтями, а иногда даже и висками.