Слыша вокруг себя равнодушный лязг, Вирджиния шептала:
— Господи, Боже мой. Господи, Боже мой!
Она низко опустила голову, её грудь вздрагивала, настолько тяжело она дышала. Испуганно заглянула она внутрь себя и увидела, как низко она пала. Всё перепуталось теперь, смешалось... Она, обессиленная, в трезвом опьянении, прислонилась затылком к тому чёрному столбу. Она сделала усилие над собой, поднялась и пошла дальше. Сразу же, без тропинки, углубилась она в лес.
«Как он выворачивающе на меня смотрел! Я теперь кто? Осведомитель? Осведомительница? Неужели он заставил меня опустить глаза? Неужели мало мне было гада Вольтижёра?»
Но она почувствовала ещё, кроме бессилия, сладострастный гнев.
— Боже мой…
Не дойдя до своего общежития, она заглянула к знакомице, что жила ближе всех к магазину. Заняла денег – ровно столько, чтобы хватило на небольшую бутылку дешёвого бренди. Зашла в вино-водочный отдел. Там её ошарашили фактом, что цена теперь другая. На гроши какие-то выше. Но ничтожность этой дельты делала покупку невозможной ровно так же, как если бы не хватало половины. Тогда она решила купить водки. Не глядя вокруг, никого не слушая, Вирджиния взяла из рук продавщицы бутылку и только по тяжести её поняла, что водки на те же деньги выходило в два с половиной раза больше. Но было поздно. Такого понятия, как возврат товара, в том месте и в том времени не существовало.
Воздух стал к середине дня пустым и гулким, а Вирджиния механически плелась в свою комнату, чтобы отравить себя. Пусть и временно.
⁂
Напившись, она сидела в одиночестве и проигрывала в голове заочное убийство Пола. Так прошёл остаток светового дня.
— Чтобы пропал Пол, мне даже не понадобилось снимать перчатки, — бредила она вслух.
Ей стало дурно, и она вышла на пустынную, тихую улицу. Время от времени слышались где-то шаги и голоса, но они тут же умолкали. Возможно, лишь в её голове. Звёзды стояли неподвижно, как обычно.
— Как я устала!
Пьяное отчаяние её начало переходить в тихую грусть. Вирджиния пошла вокруг общежития, придерживая его за стену. Сделав полкруга, она остановилась. Путь ей преграждал бордюр. Прямоугольник два на полтора метра.
«Как по ГоСт-у», — подумала она.
Внутри – углубление на полтора метра. Вход в цокольный этаж. Обитая железом дверь, как для гномов из северных саг – широкая и низкая. Качество железа, правда, не давало увлечься сказкой – оно было мятое, гнутое, дырявое и вообще дерьмовое.
И там был котёнок.
Вирджиния, не думая, схватила его двумя руками и поспешила домой. Стены здания, лишённые поддержки, толкали её справа, как пассажиры в утреннем трамвае. С расцарапанным плечом докандыбала она до своей комнаты. Там она выпустила котёнка, вышла, прикрыв дверь, и пошла по соседям искать молока.
Вернувшись с наполненным наполовину стаканом, она перелила молоко в блюдце и поставила его на пол посреди комнаты. Котёнка нигде не было. Вирджиния опустилась на пол и заглянула под низкую кровать. Зверёк был там. Она попыталась его достать, но он сместился дальше. Она отодвинула кровать от стены, зашла с другой стороны, но котёнок снова переместился от неё подальше.
— Ты чо, сука, бояться меня вздумал, — рассвирепела она по пьяни и принялась за охоту не на шутку.
В конце концов, применяя и веник, и что попадётся под руку, она изловила бедное существо. Она не раз готова была проснуться от водочного бреда, но мир сегодня противился этому и опять погружал её в беспамятство. То, что рулило её телом, решило зачем-то искупать котёнка в раковине. Возможно, в качестве профилактической, воспитательной меры.
Вскоре она свалилась на кровать в беспамятстве.
Глубокой ночью, продрав глаза из-за переполненного мочевого пузыря, она сходила к унитазу, а потом поискала глазами котёнка. Не найдя, она заглянула под кровать. Там лежала плюшевая игрушка. Тоже котёнок, но игрушечный. Игрушка лежала на боку, а ножки у неё торчали вбок. Вирджиния потянулась рукой и вытащила игрушку.
Это был мёртвый котёнок. Ещё не холодный, но уже не мягкий.
Она посмотрела на бутылку – там было на два пальца. Выпила одним глотком и пошла к тем же рельсам, где была утром, чтобы наконец закончить всю эту мерзость, поместив свою голову между железными буферами вагонов в момент их сцепки.
⁂
Она не пошла через лес, боясь заблудиться. Нет, не заблудиться она боялась, а не дойти. Пошла прямо по автомобильной дороге. Она шла быстро и механически, не поднимая глаз. Ей было почему-то нестерпимо жарко. Она чувствовала, как клокочет внутри неё, как долбит что-то в голове. С мучительной и насмешливой жестокостью взирала она сама на себя сзади из-за левого плеча.
Воздух был напоен сладким, но удушливым ароматом.
Машина вдруг заорала фарами, заверещала сигналом, вильнула нервно, чуть не сбив Вирджинию. И трусливо укатила, убоявшись малости той погрешности, что разминула её только что с крупными неприятностями.
Вирджиния только кивнула головой. Но потом вздрогнула внезапно, упала на колени, зарыдала и испустила ВОПЛЬ. Вопль – жалобный, медленный, не избавляющий.
Она встала и перешла на тротуар.
Думала она так: выйти на рельсы, дойти до тупиков, выбрать неподвижный вагон, приложить голову к буферному брусу. Когда другой вагон станут придвигать, чтобы прицепить к стоящему, голова лопнет, как мыльный радужный пузырь.
Мимо неё шли, как призраки, уличные фонари и запотевшие изнутри окна. Там за окнами была, наверное, нежная любовь к жизни или хотя бы тоска по утраченному счастью. Но кругом себя она ощущала лишь молчаливое, беспредельно равнодушное спокойствие природы. Её трясло от того, что всё, решительно всё с нежной покорностью склоняется пред жизнью.
Она шла по тротуару и теряла уже чувство близости и согласия с необходимостью.
— Эй-эй-эй, ты куда это в таком виде? — схватил её за плечи какой-то парень.
Мир остановился, протяжно и облегчённо вздохнув. Стало слышно, как кто-то кашляет в своей комнате, как стукаются насекомые о плафон уличного фонаря.
Это был не парень. Молодой мужчина. Это Хакон. Это к нему ходили Вирджиния с Полом. Его нельзя не узнать – азиатское лицо, какого не увидишь ни у одного другого азиата.
Со спокойной самоуверенной улыбкой смотрел он на неё.
Он пришёл, и тщетно пыталась Вирджиния оградить своё право на… на бездну. Злоба к себе охватила её со страшной, непреодолимою силой, и она присела у ног Хакона прямо на асфальт. Трещины в асфальте красиво выходили прямо из-под неё в разные стороны, как лучи, ибо угораздило её сесть ровнёхонько в центр колдобины.
— Эка дело, — сказал Хакон. — Кефир будешь?
Она взяла бутылку и выпила её всю.
— Ну, маленькая, пойдём, расскажешь, — сказал Хакон, поднимая её под мышки и запрокидывая её руку себе через плечо.
И они пошли в тех самых позах, которые растиражированы на всю Империю в методичках по оказанию помощи и эвакуации с поля боя.
⁂
Проснулась она у него. Вернее, у них. Это была большая комната общежития, и холостяков в такие селили по трое. Она лежала во всей своей вчерашней одежде на матрасе, укутанном в чистую белую простыню. Матрас был на полу.
— Почему у вас нет кроватей? — спросила Вирджиния.
— Крадут пространство. Кровать не свернуть в рулон.
Он сделал знак соседям, чтобы они удалились. Они удалились.
— Чаю будешь? Чего уделалась-то так вчера?
— Буду.
И она рассказала. Умолчала про котёнка. И про Пола – многое. А про Охранку – всё подробно, с включением заученной цитаты.
— Ни хрена себе языкознание, — покачал Хакон головой на такой рассказ.
А потом сразу выдал решение:
— Расскажи Ардуше, да и всё. У него пусть голова болит.
Вирджиния подумала, что это действительно очевидный ход.
— А это нормально?
— Всё остальное – ненормально. Хочешь, с тобой к нему пойду?
— Хочу. А что мы ему скажем?
— То и скажем, что ты мне сказала. Про измывательства языковые. Вот, кстати, пусть начнёт вести семинар по какой-нибудь статистической лингвистике. И ты будешь к нему ходить. И докладывать. Раз уж так любят такие штуки. Пусть читают, ироды.
— Как просто, — удивилась Вирджиния.
— За исключением прямого уголовно преследуемого нарушения. Но ты его уже нарушила.
— Кого нарушила?
— Нарушение.
— Как гора с плеч, — призналась Вирджиния.
Она, конечно, просто хорохорилась. Она погибала, и ясно чувствовала это. Так зачем же бороться ещё и страдать? Пусть будет всё так, как должно быть. Она пойдёт своею дорогой и закроет глаза пред зияющей бездной, повинуясь судьбе, повинуясь могучей, мучительно-сладостной силе, побороть которую невозможно.
— Ну, и зачем ты так убивалась? — спросил простодушный, некрасивый и добрый Хакон.
— Пустоту почувствовала, — соврала Вирджиния, которую переполняли чувства.
— Дура, — улыбнулся Хакон. — Пустота – это фундамент. Как математика строит все числа, по-твоему? Из пустого множества.
— Пустого? Вот это да. А «один» как тогда сделать?
— Единица – это множество, содержащее пустое множество.
— А «два»?
— Два – это множество, содержащее ноль и единицу. Ты чего, дура или просто устала?
— Устала, — поспешила сказать Вирджиния. — То есть, вот мы двое – кто из нас ноль, а кто единица?
— Это надо разбираться.
Чувство бодрости, даже жизнерадостности, охватило вдруг Вирджинию.
«И вовсе он даже не некрасивый», — подумала она.
«Чего я боялась? Разве не так все, как прежде?» — успокаивала она себя.
Вчера она пережила, правда, немало тяжёлых минут; но теперь-то она им положит конец! Так ведь? Не поздно ещё. Силы у неё есть, она это чувствовала.
— Короче, лечить тебя от излишней впечатлительности теперь буду я, — сказал он. — Идёт?
— Идём, — согласилась Вирджиния. И в первый раз за много дней улыбнулась. Судьба эмбриона была в тот момент решена.
❡
§12. Контрафактная неизбежность
[Год господень 3]
[Ломбардия]
[Князь ММ]
❡
Князь Михаил Михайлович работал в своём кабинете на Виа Молино делле Арми. Правильней было бы сказать, что он с жадной восприимчивостью отдавался воспоминаниям. Через него протекали прожитые впечатления. Как отмечал он в прошлом годе Рождество среди снегов и льдов вместе с сектантами на перевале Большой Сен-Бернар. Как возник перед ним Остров купальщиков, а он стоял на палубе парохода.
— Всё-таки приезжать в город Слушающих Друзей сухим путём, — проговорил он сам себе, — с шумного вокзалу – это всё равно что с черного ходу входить во дворец.
Он потряс головой, чтобы вернуться к настоящему. Перед ним была его корреспонденция. Три письма. Он рассмотрел конверты, чтобы выбрать порядок вскрытия.
— Так, Северо-Восточная Империя. Это на конец. Там ничего хорошего не будет. Утвердительно так.
Другое письмо было из самого ядра герцогства Брауншвейг, которым правила в славные времена династия Вельфов. Князь положил письмо справа от себя в качестве кандидата на первый приоритет. И ещё одно: на конверте ничего. Ни-че-го. Он помыслил мгновенье, а затем вскрыл письмо из герцогства. Пенальный нож только и рад был услужить князю.
Документ оказался предложением о покупке средневековой мельницы в Центре Лунабурга. Князь провозгласительно крякнул: письмо было по делу. Специальностью Михаила Михайловича было управление древней недвижимостью. Профессия редкая, не сказать уникальная.
— Посмотрим-подумаем, — сказал он. — Подумаем-посмотрим.
Несколько секунд он поколебался и открыл письмо из соседней Империи. Физик Лазарь – «друг семьи» – завёл свою обычную шарманку. Писал он редко, не чаще раза в год. Никогда не жаловался прямым текстом, но суть прослеживалась безошибочно. Физик хотел лучшей жизни. Впрочем, князь всегда оставлял зазор между своим оценочным суждением и реальностью. Лазарь писал каждый раз о своих наблюдениях. Могло так статься, что его – совсем иная – перцепция нашей бренной жизни на этой земле заставляла его так формулировать свои письма, что у князя создавалось превратное впечатление о мотивах автора. В этот раз письмо оставляло ощущение предупредительное.
«Разговаривал я как-то, выйдя покурить на институтское крыльцо, с одним юным физиком, — писал Лазарь. — Помог ему сориентироваться с выбором кафедры. И он стал у нас работать. Нет, он не мой ученик, и даже приписан к другому токамаку. На нашем лишь дежурил по выходным. О моих изысканиях и особых настройках установки ничего не знал. И как-то раз он умудрился её обесточить. А после этого сменил отношение к жизни. Ну просто полностью! Представляете, князь?»
— Вполне представляю, — пробормотал Михаил Михайлович. — Сменить отношение к жизни можно и безо всякого обесточивания.
«И я в этой связи опасаюсь, как бы чего не вышло в ваших краях. Я ж нередко ваш образ лелею в мыслях, когда работаю», — продолжал Лазарь свою мысль в письме.
— Вот и что вы на это скажете, спрашивается? — сказал князь. — И ведь знает же, что князь я только по бумагам. Княжества у меня нет.
Князь давным-давно провёл здравое размышление на сей счёт. Разница между благополучием внешним и внутренним была для него не софистической. Люди благополучные «внешне» смотрят на жизнь, как дети: избалованно и наивно-надменно. Уверенность в собственной исключительности и гении считывается на лицах сразу. Князь же признавал свою слабость: он был бы не прочь принадлежать к числу таких людей, но не мог. Семья его обеднела ещё до его рождения, оставив ему в наследство лишь прекрасное воспитание и умение составить светскую компанию, в том числе посредством виртуозного музицирования. Но спроси князя напрямую, пристрастно, так он сказал бы: ему было не важно, каким путём оказаться среди «внешне-богатых». Можно по праву, а можно и без. Князь старался не думать в ту сторону, но не был он уверен даже относительно того, смог бы он устоять перед криминальным искусом.
Засим он сунул письмо в конверт, не дочитав его.
Третьим письмом оказалось приглашение. Весьма особого рода. Начиналось оно так:
«В горах над самым большим и глубоким в Ломбардии озером есть город. Город сей не имеет названия не в силу забывчивости людей, его основавших. Нет в том и снобизма…»
Князь не стал дочитывать рекламный абзац. Он прекрасно знал о существовании этого проекта: несколько магнатов восстановили (и приукрасили) средневековый форпост. Самое высокогорное поселение Европы. Но это новодел. Так считал князь. Однако! Однако в конце письма был обозначен гонорар – ему предлагалось провести целых две недели на «Слёте старой аристократии». Гонорар не сногсшибательный, но, учитывая, что от него требовалось мало – лишь пара часов в день на консультации по мере возникновения вопросов от участников слёта – настроение у князя повысилось.
— «Было бы желательно», «было бы желательно, чтобы вы…», — повторил он несколько раз польстившую ему формулировку. — Хом-хом-хом. Желательно, понимаете. Не повелительно. Не вопросительно. Желательно.
Пусть князь и отверг давно шансы на «внешнее счастье», отказавшись и от службы «обществу», и от раболепия пред «светом», но в довольстве своей жизнью усомниться он не мог. И никто не мог.
Поэтому он посчитал, что заслужил второй завтрак. А лучше – ранний обед. На такой ноте кабинет на Виа Молино делле Арми и опустел.
⁂
Утром в назначенный день князь прибыл на берег озера на автобусе-экспрессе, чтобы взять оттуда такси до горного городка. Его в письме предупредили, что свой автомобиль брать не следует, так как наверху не предусмотрены условия для безопасного хранения. Формулировка несколько удивила князя, но значения он этому не придал.
Ривьера была полупуста ввиду межсезонья – купание было уже некомфортно, а лыжные курорты ещё не открылись. С наскоку такси нанять не удалось. Машин было мало. Первые двое водителей, кого князь спросил, отказались от рейса вверх по серпантину. Невыгодно, мол. Съест полбака. Князь переплачивать не хотел, поэтому решил немного подождать, пока день разгуляется, и таксисты расплодятся. Он не спеша перекусил в лобби-баре ближайшего отеля, насладившись видом на гладь озера и променад в исполнении богатых пенсионеров. Зрелище это – негласное клише итога успешного успеха – вызывало в нём противоречивые чувства. С одной стороны, трудно придумать лучшую старость. С другой стороны, князь не мог отделаться от мысли, что, возможно, до этой вот старости и доживать не стоило бы. Особенно если учесть тот колоссальный объём труда и стресса, который призван был обеспечить наблюдаемый им сейчас исход.
Осознанно прервав себя на этих размышлениях, он вернулся на плазу, где за полчаса собрал неутешительную статистику. Реакция таксистов ранжировалась от холодного равнодушия к двойной ставке до – что примечательно – отблеска суеверного испуга в глазах. Князь пытался подобрать подходящее уменьшительное для этого «страшка́» – мелкого или мелочного страха. Это было сильнее «опасения», но слабее «боязни». Или наоборот? Князь запутался и присел на цилиндрическую тумбу, так как сидеть в условиях отсутствия немедленного тактического плана действий было проще, чем стоять. Через минуту тумба под ним подалась вниз, и он от неожиданности упал, как кукла в кукольном театре – как-то нарочито неуклюже, перекатываясь на спину, задрав острые колени вверх. Не успел он выругаться, как к нему поспешил на помощь какой-то мужичок. Он запричитал по-галльски, проклиная дурацкие нововведения, в том числе такие вот уходящие под мостовую тумбы, призванные ограничить проезд автотранспорта.
Князь, естественно, владел галльским. Они перекинулись парой фраз, и выяснилось, что данный луддит тоже находится в затруднительном положении. К счастью, сложности их оказались комплементарными: у человека не было денег, но был автомобиль. Он рассказал, что привёз далёким рейсом с берегов Атлантики небольшой груз ценного дерева, полторы тонны, но не смог выйти на контакт с заказчиком, вследствие чего оказался без денег и топлива. Договорились, что обстоятельства их следует взаимно аннигилировать.
Подойдя к машине – крупному пикапу, но ещё не совсем грузовику – князь убедился, что по крайней мере часть рассказа является правдой. В кузове были доски красного дерева. Каждая доска была проложена тканью, дабы избежать трения. Точнее, царапин, им вызванных. Князь из вежливости отметил, что это ценный груз, стараясь намекнуть, что его фраза призвана быть лестью: «Далеко не всякому доверят такую ценность». Водитель, однако, комплимента не оценил, заявив, что князь даже близко не представляет себе стоимости, так как это редчайшая порода – одновременно красная и нетяжёлая.
Далее, пока они выезжали из городка, беседа их крутилась вокруг тонкого философского тезиса. С одной стороны, дорогая вещь должна быть тяжёлой, потому как только так можно избавиться от неуместной легковесности. С другой же стороны, существует целая категория вещей ценных, которым подобает быть лёгкими, и это большой вопрос, что из этих досок будут делать. Так как уровень знания галльского князем позволял ему углубиться в дебри, туда они и углубились.
В целом настроение Михаила Михайловича было неплохим. Тактический затык разрешился. Небольшой ложкой дёгтя являлось осознание, что костюм его теперь – из-за падения с тумбы – был не безупречен. Была и ещё одна неприятная мысль. Тумба та почему-то всколыхнула в сознании князя образ из детства: злой мелкий паяц, пляшущий угловатый, иглистый танец под плохую сатиру на таком вот примерно цилиндре.
Однако вскоре дорога пошла в гору, и открылись такие виды, что копаться в сусеках подсознательного «я» было бы просто пошло.
⁂
Дорога была узкой. Шла она по лесу. Почти строгая периодичность её завораживала. Сначала прямой участок с относительно слабым уклоном – будто в коридоре. Потом полный разворот по крутой дуге. Крутой в обоих направлениях: и в горизонтальном, и в вертикальном. В таком месте неудобство от ускорения – смены вектора пути – компенсировалось возможностью лицезреть горы и далёкие горизонты. Потом снова прямой участок. И так раз за разом. Пространство как бы переваливалось с боку на бок. Оно таким образом воровало силы, обычно приписываемые времени. Поэтому с каждой новой минутой пространство вокруг претерпевало всё новые изменения, слишком быстрые, чтобы такое могло случиться, не завладей оно посредством такого жульничества свойствами самого Времени.
За подобными рассуждениями князь не заметил даже, как они поднялись выше кромки лиственных лесов. Как следствие, перестали петь птицы. Князь тогда подумал, что это уже слишком. Пространство обнаглело до столь значительных самотрансформаций. Так, того и гляди, оно осмелится и на освобождение самого князя от привычных связей с повседневностью. С другой стороны, прикинул он, он не настолько педант, чтобы противиться переносу в состояние более вольное.
На очередном повороте грузовичок вильнул задом больше прежнего, почувствовал князь. Водитель, обладая большей информацией, счёл нужным остановиться и пойти посмотреть, в чём дело.
— Беда, — сообщил он, обойдя машину вокруг.
Князь вышел. Проблема была очевидной: доски выехали из кузова чуть ли не на половину, презрев отломившийся замок заднего борта.
Как и положено людям, они сначала попытались запихать их обратно руками. Задай любому из них подобную задачку в школе, пусть даже в третьем классе, каждый тут же ответил бы учителю, что это невозможно. Доски выехали всем своим блоком, поэтому если даже сместить верхние в сторону кабины, нижние от этого останутся высунувшимися. Можно, конечно, снять их все по одной, выложить на землю, а потом снова по одной сложить обратно в кузов. Однако же сейчас, как существа, не только лишённые начального образования, но и вовсе разума, они тщетно пытались впихнуть эти тонны дерева в кузов. И остановил их, что характерно, вовсе не голос рассудка, а просто тот факт, что они упурхались, как мокрые мыши, до полной обессиленности. Хуже того, из-под князя выскользнул его нарядный лакированный туфель, когда он упирался сизифом в торец доски, так что весь Михаил Михайлович, как был, шлёпнулся на грунтовку. Костюм стался пыльным, и князь молил Бога, чтобы грязь не попала на манишку.
Ну а потом, буквально минут за десять, они сделали то, что должны были сделать сразу, обладай они хоть каплей благоразумности. Водитель отпятился к ближайшему дереву, упёрся в ствол, сдал ещё назад, и часть досок задвинулась в кузов, как ящик в комод. Проделав то же самое ещё три раза, они вернули доски на место. Нет, придраться, конечно, было к чему. Лежали доски теперь не одна к одной. Да и на торцах внимательный наблюдатель мог бы отыскать следы соприкосновения с корой дерева. Но до такого наблюдателя доски теперь хотя бы доедут.
Через час подъёма по горной дороге они оказались в малопривлекательной ветреной местности. Скалистый путь вывел их в суровые высокогорные области. До этого момента князь не придавал этой своей поездке какого-то особого значения. Внутренне он не ожидал от неё чего-то… чего-то та-ко-го. А тут вдруг заожидал. В этот момент, на последнем повороте перед выходом на плато, доски вновь дали слабину. В этот раз они вывалились полностью. Совсем полностью. Не только из кузова. Доски улетели вниз.
— Blague, — сказал водитель.
Это могло значить «блажь», «благость», «шутовство», а то и ещё что похуже. Так подумал князь. Водитель завибрировал. Попросту говоря – психанул. Он был немолод и неотёсан. Воспитание его давало ему, видимо, дурные советы. Вот и сейчас он споткнулся, впал в ошибку, обнаруживая свои слабые стороны. В общем, он словом и делом погрешал против такта и благоразумия. Ругался и грозился всё бросить, включая проклятые доски, и тут же уехать. Что характерно, так он и поступил. Князь пожал плечами вслед уходящему вниз по дороге с гулкими звуками кузова порожняку – он-то, князь, сумел в своё время выработать в себе чувство собственного достоинства, к которому, по его убеждению, всегда стремится большой талант сознательно и упорно, сметая со своего пути все препоны сомнений и иронии.
⁂
Оставшись на пустой дороге, князь подобрал свою сумку – водитель выбросил её в сердцах прямо на грунт. Князь подошёл к обрыву и посмотрел вслед доскам. Оказалось, что всего метрах в шести внизу был уступ. Доски были скрыты кустами и листьями папоротника, но они были там.