Додек вернул одну со словами:
— Один боец пока убыл. Ищу замену.
— Что с ним?
— Забрали в палату к тяжёлым.
Серафим понимающе кивнул и сделал жест рукой, чтобы все удалились.
Шип сказал:
— Очки порвались.
И он вынул из кармана пострадавшие картонные очки с разными цветными стёклами. Такие можно было своровать в иллюзионе на ярмарке, как сообщали местные дети из-за забора.
Тогда Серафим выдал монетку Шипу – на замену очков. Какой ротный без очков?
Когда все ушли, Серафим пересчитал свой банк. Он пришёл к выводу, что пока финансовое положение батальона было устойчивым. До следующего конверта с деньгами на карманные расходы оставалась неделя.
Было бы ошибкой думать, что Серафим выстроил систему командования только благодаря деньгам. Деньгами он, конечно, ворочал огромными. Когда добрый князь передавал сообщение опекунам Серафима за пределы страны Пустерлы, он, наверное, ошибся. Так что сумма оказалась в десять раз больше, чем у всех. А когда те, с той стороны, услышали про сумму, они подумали, что князь ошибся, и исправили. Но не в ту сторону. Нолик надо было убрать, а они накинули лишний.
И не лишним будет ещё раз отметить, что главным в системе Серафима были всё же не деньги.
⁂
Пересчитав деньги, Серафим горько расплакался. Как ребёнок. Впрочем, он и был ребёнком. Дело в том, что в одном из докладов он услышал ужасно огорчительную весть. Об этом нужно было бы сообщить Жинго. Однако у Серафима решительно не было никаких сил на это – так он расстроился.
Он пошёл к себе в палату. Сел на кровать. Выдвинул бесцельно ящик своей тумбочки и снова задвинул его обратно. Выдвинул другой, а закрывать не стал. Он даже забыл поставить ловушку для таблеток в горло перед приходом санитаров. Поэтому, когда они ушли, предварительно проследив, чтобы все сглотнули, Серафим забылся до утра. С непривычки к медикаментам.
⁂
На следующее утро солнце поднялось как всегда. Серафим тоже проснулся здоровым.
Теперь Серафим и Жинго находились в своём любимом месте. В углу спортивного зала хранились сложенные в стопку маты. Обычно до полудня здесь лежали вообще все имеющиеся маты. Поэтому башня из них была вышиной в два Шипа, а то и выше. Заберёшься наверх – и никто тебя снизу не видит. Лежишь, смотришь в окно. Красота. Сегодня, конечно, никакой красоты не было. Серафим привёл Жинго сюда, чтобы хоть как-то скрасить утерю.
Это был Окта – Окта вчера принёс рапорт, что «теннисный турнир будет на выезде». На выезде – значит, не здесь. Не там, откуда видны надписи про позор и Эуроппо. И Жинго сейчас был злой. Лежал рядом с Серафимом на кожаном мате и был очень-очень злым. Столько всего приготовили! И псу под хвост.
«У него-то не было вчера рапорта, как у меня, — думал Серафим. — Я-то уже отозлился своё. Розетку в туалете разбил каблуком. Бац – и в осколки. Только голые провода торчат».
— Больше не обманут. Я буду, как Махападма, — сказал Серафим, чтобы поддержать Жинго.
— Это кто?
— Первый император. Из черни.
— Ты ж не из черни.
— Тем более, — закончил мысль Серафим.
Жинго начал следующую:
— Мы с чего вообще взяли, что играть будут у нас в спортзале? — спросил он очень тихим шёпотом.
Эти слова испугали Серафима. Он не помнил. Записей при нём не было. Да и как могли быть при нём записи – их накопился в Подземелье целый таз.
— Не помню, — честно сказал Серафим. — Может, Эмэм когда-то обмолвился. Или…
— Или мы захотели так услышать, — печально закончил Жинго.
— Может, кто из ротных донёс, — предположил Серафим. Ему не хотелось думать, что всё это просто из-за глупости.
— «Из ротных», — проворчал Жинго. — Сделал бы меня ротным, всё нормально было бы. Сто раз говорил.
У Серафима аж в голове заболело. Он пробормотал:
— Ты выше этого.
Жинго зло отмахнулся:
— Ой, да слышал я это сто и один раз. Да ну тебя.
Серафим тогда сказал:
— Хорошо. Скажу. Я пытался. Тысячу и один раз. Не складывается.
— Что не складывается? — удивился Жинго.
— Я вырезал треугольники, квадраты, пятиугольники… всякое. Не получается ровного тела. Только пять. Куб, пирамидка… ну и так далее, ты видел на майках. Шестого тела нет. Ну, или я не нашёл.
Жинго задумался. Надолго.
— Скажи пожалуйста, — сказал он наконец, — а без этого никак?
Тут пришла очередь удивиться Серафиму:
— А как ротный будет управлять своими подчинёнными, если они у него не абсолютно равны? Грани должны быть равны!
Жинго пришлось задуматься ещё раз.
— Тут ты прав, брат Серафим. Никуда не деться. Извини, что придирался. Подожду, пока кто-нибудь из них помрёт. Не вечные же. Уже три года ходят под погонами. А то и четыре.
Серафим тут же выпалил:
— Я буду не против, если ты кого-нибудь из них поторопишь.
— В смысле, убью? — уточнил Жинго. — Не, это без надобности.
И он сразу повеселел. Причём так, что стал совсем как всегда.
— Слушай, Серафим. Мы дураки. Какая вообще проблема-то? Нарисуем на ткани. Транспарант получится. Возьмём с собой.
Серафим сначала тоже загорелся идеей, но потом сказал:
— В карман не влезет. Либо будет маленькая бесполезная штука, либо нас с ней в автобус не пустят.
И тут его осенило:
— Хотя… Мне кто-то докладывал про какое-то чудо у Эмэма. Вроде ходил слух, что ему прислали по почте в обычном конверте шарф размером с гусеницу экскаватора. Я не поверил. Но теперь – проверю!
Жинго деловито поднял палец:
— Вот. Действуем.
И тут из-под них выдернули первый мат. Начинались занятия. Не дожидаясь, пока выдернут второй, друзья скатились вниз и побежали действовать.
⁂
— Сколько прошло минут? — спросил Жинго.
— Тринадцать.
— Всё. Давай меняться, — нетерпеливо сказал Жинго.
— Ещё две минуты, — возразил Серафим. — Через пятнадцать же договаривались.
— Да ладно тебе. Ты всё равно не смотришь. Уткнулся в свои же коленки.
Это было правдой, поэтому Серафим выбрался в проход салона автобуса и позволил Жинго проскользнуть к окошку.
— Смотри, этого дома не было. Вон. Вон, — показывал за окно Жинго. — А тут был, а теперь нету.
— Так месяца три прошло, чего ты хочешь. Когда нас в последний раз-то вывозили куда-нибудь?
Санитары после проверки самочувствия выпустили на турнир многих. Набралось на три полных автобуса. Жинго и Серафим ехали в среднем – впереди был автобус, и позади был автобус. Из-за того, что автобусов было несколько, их сопровождала машина полиции. Ехали быстро. Такого не было ещё ни разу.
А Жинго был не прав: Серафиму хотелось смотреть в окно, но его беспокоил «шарф» князя, который они спёрли сегодня утром из кабинета.
«Как так всегда получается, что добрый князь знает и имеет больше, чем кажется?» — думал Серафим. Он всё-таки решился отвлечь Жинго от драгоценного развлечения:
— Что-то я боюсь, нам головы оторвут за этот шарф, — сказал Серафим.
— Думаешь, такой дорогой? — спросил Жинго без тревоги.
— Думаю, дело не в деньгах. Думаю, он секретный. Запрещённый.
— Кем? — Жинго чуть-чуть занервничал. Слово «запрещённый» его задело.
Серафим не знал, что сказать. Сказал наугад:
— Он такой лёгкий. Это что-то военное.
Жинго тут же расслабился:
— Ты князя видел? Где князь и где война. Да и не такой уж и лёгкий.
Он потряс свою куртку, в которой был спрятан их новый транспарант с лозунгом «Позор Эуроппо».
— Не тряси. Там вес только в краске.
— Всё равно, — возразил Жинго. — Ну лёгкий и лёгкий. Мало ли что придумали, пока мы взаперти сидим.
«И то правда», — с грустью подумал Серафим.
Они подъехали к теннисным кортам. Автобусы завернули на парковку. Фургон, в котором следовал конвой, обогнул автобусы и встал сбоку. Санитары прошли к первому автобусу, чтобы провести высадку пассажиров. Остальные два автобуса оставались закрытыми.
— Смотрите! Цеппелин! — сказал кто-то на другой стороне автобуса. — Всамделишный.
Жинго и Серафим выгнулись в проход, чтобы посмотреть в окна. Над спортивным центром висел настоящий дирижабль. На боку у него огромными буквами было написано: «Эуроппо».
— Это что? — недоуменно спросил Жинго.
— Реклама такая, — устало сказал Серафим.
— Жопа, — расстроился Жинго.
У Серафима и так испортилось настроение, так тут ещё Жинго.
— Что опять? — спросил Серафим.
— Зря мы, получается, написали «Эуроппо». Просто «позора» хватило бы. Давай отрежем.
— Ты собрался на дирижабль нашу штуку повесить?
— Конечно. Вон он – весь в обвязках. Только дурак не заберётся.
Серафим прикинул. Жинго был прав.
— Нож, — сказал Серафим, не оборачиваясь, и протянул в проход руку. Сразу два ротных из задней части автобуса поспешили предложить свой инструмент.
Жинго вынул транспарант. Это был ровный спиральный свёрток.
— Красивая, — сказал Жинго. — Как плёнка бензина на луже.
— Ага, — согласился Серафим.
Они стали раскручивать один конец и сразу сворачивать его во второй рулон. Когда добрались до промежутка между буквами, Серафим попытался разрезать «шарф» ножом. Не получилось. Сменил нож. Опять не вышло. Попробовал Жинго. Никак.
— Вот дьявол, — сказал Жинго. — Нерушимый пробел получился. Так что, ты прав, что ли? Военная?
Они озадаченно посидели. Но отступать было некуда. Первый автобус к этому времени освободили от людей. Конвой принялся за второй автобус. Дверь возле водителя с шипением открылась. Вошёл санитар и объявил:
— На выход!
Жинго спрятал транспарант, и они с Серафимом стали медленно продвигаться к выходу.
⁂
Дальнейшее произошло быстрее, чем сгорает спичка. Жинго и так не любил откладывать дела в долгий ящик. А тут ещё при рассадке на трибунах возникла заминка: больничные чуть не смешались с гражданскими. Пока конвой отвлёкся, Жинго шепнул Серафиму: «За мной!» и рванул вверх по трибунам к вышке дирижабля.
Поначалу на них не обратили внимания. Окрика не последовало. Уже когда они взбирались по верёвочной лестнице, Серафим увидел, что к ним бежит князь ММ. За ним – Пол Вольтижёр, который не отклеивался от князя все последние дни.
— Жинго, — заорал князь. — Серафим!
За князем тогда побежал человек в тёмно-синем костюме. Это был главный представитель семейства Эуроппо, подумал Серафим, раскачиваясь на лестнице. Он знал эту походку, даже в беге. А потом он окончательно убедился в своей догадке. Потому как вслед за человеком в костюме побежала многочисленная охрана в длинных чёрных плащах. Что-то сильно напугало «главного» в «покушении» на дирижабль.
Серафим успел это понять, но не успел обдумать. Потому что за охраной двинули уже его, Серафима, ротные. Ну а за ними, понятное дело, и весь его батальон. Охрана опешила. Пол и князь добрались к этому времени до лестницы и тоже стали взбираться.
Батальон наседал. Раздался выстрел. Батальон заревел и кинулся со всем безумием безумных на охрану. Некоторые из охранников выхватили из-под плащей автоматы. Началась беспорядочная стрельба очередями. Некоторых стрелков опрокинули на спину. Они падали, продолжая стрелять. Пули при этом полетели по всем направлениям, включая зенит. Одна шальная пуля срезала Серафиму крайнюю фалангу указательного пальца на правой руке. Он взвыл. Вольтижёр в мгновение ока оказался рядом с ним.
А затем произошёл отцеп. То ли пулями срезало швартовы, то ли всеобщая свалка внизу нарушила замок. Серафим этого не видел. Дирижабль несло вверх. Вольтижёр же – со своим непостижимым искусством – по одному перетаскивал окостеневших от шока Серафима, Жинго, а потом и князя внутрь гондолы.
⁂
В гондоле были шкафы и сейфы. Это, оказывается, был штаб. Клан Эуроппо держал «на весу» над землёй бумаги и вещи, которые на земле входили в противоречие с законом.
Так рассказывал князю Пол, проводя осмотр.
Князь сидел у изголовья Серафима. Серафиму было плохо. Палец – ерунда, казалось бы. Но почему-то через этот краник стали тонкой струйкой утекать его жизненные силы. У Жинго и вовсе глаза остекленели. Но температуры и бреда у него не было, и его просто оставили в покое. А Серафим плакал и плакал. Наверное, он скорбел по своим ротным. Но сказать он об этом не мог.
— Куда мы летим? — то и дело спрашивал он у князя.
— На северо-восток, в сторону родины, — отвечал без устали князь.
— Родины?
— Тут была Цизальпинская Галлия, и тут жили кельты, а не кто-то там.
Серафима это на время успокаивало, и он забывался сном.
Когда он открывал раскрасневшиеся глаза, князь пел ему песенку:
— Приплыл по акияну из Африки матрос, малютку аблизьяну в бочоночке привез…
Серафим говорил:
— Добрый Эмэм, у меня мураши по коже разбежались. От потрясённости.
А князь всё пел:
— На теплом-теплом юге, на родине моей, живут, растут подруги, и нет совсем людей…
А Серафим употреблял все старания удержаться от рыданий.
— Вы не будете ругать нас за свой шарф, добрый Эмэм?
— Не буду, милый Серафим, не буду.
— Откуда он у вас?
— Из плесени сплёл.
— Где ж такая чудная плесень?
— В подземелье.
— Как у меня? — удивлялся Серафим.
— Конечно. Только побольше.
— Как вы туда попали?
— На оранжевой подводной лодке.
— А в лодку как?
— С краснодеревянного плота.
— А на плот почему?
— Из-за дирижабля, милый мальчик. Спи. Спи.
— Как же вы выбрались?
— Гриб вырос. Сел на гриб – а он и вырос до тамошнего неба.
— А куда делась подлодка?
— Гриб её сожрал.
— Зачем ему это?
— В оранжевой краске было что-то вкусное, — отвечал князь.
— Для кого вкусное?
— Кто есть кто не особо-то и понятно, дорогой мой Серафим.
— Так теперь везде будет, — расстраивался Серафим.
— Пусть так, пусть так, — успокаивал князь.
— Даже «где» и то не всегда глазовидно, — снова плакал Серафим.
— А мы на ощупь спляшем.
— Не люблю плясать. Люблю музыку слушать.
— Это можно устроить. Вот закрутятся диски…
Пол нашёл, наконец, аптечку. Она оказалась на месте, противоположном «самому видному». В гондоле всё было вот так – шиворот-навыворот. Серафиму и давно молчащему Жинго дали лекарств, и они забылись окончательно на долгий день и долгую ночь.
⁂
Когда Серафим пришёл в себя, князь и Пол спорили громким шипучим шёпотом. Не открывая глаз и не шевелясь, Серафим, как будто упятерённым вниманием всех своих утерянных ротных, впитывал:
— Текст не надо писать, — сказал князь. — Неписью гримуар лучше проталкивается в межмирную щель.
— А сколько символов должен содержать абсолютный гримуар? — спросил Пол.
— 1 693 151 умножить на Махападму.
— Почему? — не понял Пол.
— Потому что это самые важные шесть слов в мире: «обратная величина гравитационной постоянной тонкой структуры». И тридцать два нуля.
— Почему 32?
— Было тридцать три. Один украли.
— И всё? — недоумевал Пол.
— И всё-с.
— Пробелы считаются?
— Пробелы, батенька, важнее всего.
— Почему это?
— Белое пламя истины меж углей вечно лживых букв.
— А вы не ошибаетесь ли, князь?
— У меня не может быть ошибок. Я не носитель языка – я его говоритель, то есть со-создатель.
— Эдак, мой дражайший князь, у нас с вами диалог получается нездоровый.
— Кому диалог, а кому и обмен хеш-суммами, — довольно зло прошипел князь.
Серафим не мог дальше скрывать присутствия своего сознания в гондоле. Ему требовалось в уборную. Он присел на своей шконке.
Гондолу почти не раскачивало.
— Зачем вы ругаетесь? — первым делом спросил Серафим.
Князь подошёл к нему:
— Мы очень расстроены. Вот и срываем зло друг на друге.
— Что-то снова случилось плохое?
— Да, Серафим. Не буду ходить вокруг да около. Жинго вновь потерял память.
Серафим поглядел на Жинго. Тот читал какую-то книжку, и на произнесённое вслух имя своё никак не реагировал.
Серафим поднялся, спросил, где уборная, и пошёл туда, чтобы привести себя в порядок и немного проплакаться. Теперь уже ему было неудобно пускать слезу в присутствии князя. А в присутствии Пола – тем более.
Окончательно в этот раз вернув себе контроль над собственным поведением, Серафим вернулся в общее помещение. Он огляделся. Гондола была похожа на богатую гостиную. Спальные места – обычные корабельные шконки – не были отгорожены, но под каждой кроватью лежала сложенная ширма. Каждый мог отгородиться по мере надобности. Спальных мест было шесть. Штурвал и приборы были в передней части, где им и положено быть. Большой иллюминатор был только там. Серафим посчитал, что это будет нехорошо прямо сейчас рвануть туда, хотя именно этого ему и хотелось. Между ним и штурвалом был сейчас большой стол. Он стоял ровно посреди гондолы. За столом сидели взрослые, друг напротив друга. Стол был овальным. Овал этот был самым ровным из всех возможных – такими рисуют в книжках орбиты комет. Стулья стояли по три на каждой вытянутой стороне. На утончённых концах овала стульев не было. Стулья были самыми странными. Круглые сиденья. Спинки из трёх резных колонн. Но главное: у них было по три ноги.
— Как странно, — сказал Серафим, чтобы отвлечь взрослых от своих заплаканных глаз ничего не значащим предметом обсуждения. — Три ноги у стула. Разве не нужно в такой нетвёрдой комнате, наоборот, побольше ног для устойчивости?
— Три – самое устойчивое, — сказал князь.
— Не в этом дело, князь. Я думаю, целью столяра было – не беспокоиться о качестве своего изделия, — возразил Пол.
— Вы опять спорите? — сказал Серафим с кислой миной.
— Да, что это мы? — опомнился Пол. — А я тут как раз расспрашивал князя о Жинго.
Князь деланно оживился:
— И Жинго тогда, представляете, театрально покаялся. Да так, что аж наказание стало невозможным.
— Слишком много информации? — уточнил Пол.
— Избыток вины парализовал карающую руку.
— Чего натворил-то? — спросил Пол.
— Размонтировал на детали радиоприёмник. Все видели, все знают.
— Ну?
— Сказал, не было у него, де, никогда своих игрушек и он «просто хотел услышать, как внутри живёт музыка».
— Наврал, каналья, — улыбнулся Пол.
— А то. Путался, шмыгал носом. И врал.
— Изворотливый, — почти пропел Пол.
— Да уж. Всегда знает, где ворота, где калитка.
Серафиму стало легче от того, что взрослые шутливо ругали Жинго. Эти взрослые были, видно, очень умные, если смогли так устроить, что Серафиму стало легче. Поэтому он посчитал, что уже, наверное, можно пойти и потрогать штурвал.
— Можно потрогать штурвал? — спросил он.
— Нужно, — сказал Пол. — Я пока снял сцепку с рулевым валом. Можешь даже крутить его.
Серафим встал у штурвала, широко расставив ноги. Он направил взгляд на безбрежный океан впереди и внизу. Он охватил ручонками тёплое дерево великолепных ручек большого колеса. Он погрузился в мечту, которой было от роду почти столько же лет, сколько и ему самому.
⁂
Прошла ещё пара суток.
Жинго вёл себя так, словно бы родители вынужденно оставили его у малознакомых дальних родственников. Например, пересидеть какую-нибудь скоропостижную командировку. Он ел, читал, спал. Это выглядело жутковато. Серафим даже не стал с ним заново «знакомиться». Жинго тоже не проявлял желания поиграть.
Всё время летели над океаном. На вопросы Серафима «куда и зачем?» взрослые отвечали невнятно. То ли во «вновь обретённые земли», то ли на «земли новой надежды». А часть вопроса «зачем» и вовсе как будто пропускали мимо ушей. Пару раз на дню Пол и князь выходили, соблюдая очерёдность, на открытую палубу. Такая имелась позади туалета. Там они проводили измерения местоположения. Один из них обязательно оставался внутри гондолы.
И вот как-то раз Пол сказал:
— Мы где-то близко. Князь, позволите, я возьму мальчишку с собой?
— Не имею ничего против, — ответил Эмэм. — Обеспечьте безопасность – и вперёд.
Серафим был в восторге.
Выяснилось, однако, что обеспечение безопасности связано с надеванием огромных трусов из широких полосок кожи и железным карабином в районе пупка. Взрослые ими пренебрегали во время своих выходов наружу. Их безопасность, как оказалось, не была так уж важна. Детских размеров не было, так что Серафим попросту выпадал из этого приспособления. Тогда натянули Серафиму сначала вместо штанов взрослую короткую куртку. Когда он просунул ноги в рукава, он почти перехотел выходить. Почти.
Вышли.
— Какой холодный ад! — сказал Серафим.
— Чем выше, тем холоднее, — сказал Пол.
— Должно быть наоборот, — уверенно сообщил Серафим.
— Что делать. Мир вывернут наизнанку, — ответил Пол.
Позади дирижабля расстилался океан. Глазу было не за что уцепиться.
— Ну что, — вздохнул Пол. — Пошли?
— Мы же уже здесь, — удивился Серафим.
— Как бы не так.
Пол прицепил крюк на Серафимовом пупе к линю, а другой его конец – к стропам гондолы. Подцепил ещё один такой же линь. А затем указал на особую полоску шириной в полметра в стропах и обвязке самого пузыря дирижабля.
— Это лестница, — сказал Пол. — Нам – на самый верх. Я полезу снизу и буду тебя отцеплять, когда натянется линь. Твоя задача – перецепляться вторым линем там наверху.
Серафим обомлел. Дирижабль нависал сверху, как какой-нибудь Юпитер, не меньше. Ветер кусался. Голые руки уже начали подстывать. Под наложенный на усечённый палец бинт тоже закрадывалась стужа. Серафим хотел спросить, зачем им на самый верх.
Конечно, он не стал этого делать. Он натужился, представил, что перед ним, например, Окта. Или Шип. Или Призма, который отказался именоваться Кубом, хотя куб – это призма. Так считал Серафим. Он потряс головой, чтобы Пятнистый и Додек тоже не вздумали лезть ему в мозги в такой неурочный час. В общем, не стал бы Серафим спрашивать у того же Додека (вот ведь, залез-таки, подлец!), а зачем ему, трусливому Серафиму, лезть наверх. Хотя у Додека спросить было бы и не грех. Додеку ведь было лет сорок, а то и больше. Было?! Может, конечно, и меньше, ведь в больнице старились быстро…
«Тьфу ты!» — выругался вслух Серафим, и тогда они с Вольтижёром поползли. Ветер тут же стал ещё сильнее – сильным, как в самых высоких горах. Хотя в самых высоких горах Серафим не был.
«Так-то лучше, — подумал Серафим. — Буду думать про горы».
И ему вправду полегчало.
В этот момент Пол крикнул снизу:
— Мне нужно поговорить с тобою, Серафим. Серьёзно, очень серьёзно.
⁂
Серафим остановился, посмотрел вниз и молча кивнул сверху. Пол продолжил:
— Я приехал давеча к вам, знаешь зачем? Чтобы забрать тебя из клиники.
Коготь холода царапнул Серафима прямо между лопаток.
— К себе забрать, домой… Ты погоди возмущаться и спрашивать. Двигайся, двигайся, а то замёрзнем тут.
Серафим и не думал возмущаться. Он молча послушался. Скорее руки стужи, чем Вольтижёра. Они продвинулись метров на двадцать.
— Но теперь так не получится, Серафим. Я должен забрать Жинго. Сам видел, как всё складывается. Молчи пока. Ползи.
Серафим увидел эту мысль сразу с нескольких сторон. Мысль крутилась. Крутилась быстро. И если к ней подступиться быстро, то совершенно непонятно, какой гранью она тебя встретит.
— Двоих я не потяну. Да и не весело вам будет теперь.
Серафим разглядывал мельчайшие волоски пеньки на канате прямо перед своим носом. «Почему они не в инее?» — думал он.