Город дивных историй: Свет и Тьма

Тишина

Тишина. Она так порой необходима. Оказаться один на один с собой – бесценно. Можно расставить всё в голове по полочкам. А сердце как раз успокоится, чтобы дать разуму навести порядок и вымести всё лишнее. Жаль, нельзя удалить мусор раз и навсегда. То есть можно, конечно, но уж больно это рискованное предприятие. Черепно-мозговые травмы непредсказуемы, в конце концов, а идти к колдунье за зельем – не лучший вариант. Оно ведь наверняка богато побочками, которые не перечислены в инструкции. Хотя бы потому, что её и нет.

Тишина дала Ладе возможность отдохнуть. Тело ныло от столкновения со взбесившейся русалкой, а душа всё никак не могла перенести уход Никиты. Что она, Лада, сделала не так? Он же остался на ночь, а значит, принял её приглашение зайти как знак примирения. Тогда почему же потом сбежал? Понял, что разбитую вазу не склеить? Или дело в чём-то ещё?

Тишина давала много возможностей. Например, для самокопания. У Лады и без того не было иллюзий по поводу собственного морального облика, а теперь мысли и вовсе раз за разом возвращались к тому, что теперь ей казалось чуть ли не главной ошибкой всей жизни. Зачем она оттолкнула Никиту? Ну приняла бы его предложение. И под благовидным предлогом отослала куда-нибудь подальше от битвы. Хотела ведь его спасти? А потом, после битвы, вышла бы замуж. Отказалась бы, как и собиралась, от бессмертия, выполнив свой долг перед Светом и памятью Сварога. Жила бы с Никитой счастливо. До самой смерти. Взяли бы сироту на воспитание, подарили бы шанс хотя бы одному несчастному ребёнку вырасти в любви и заботе. Или даже не одному… Теперь это казалось столь желанным, что Ладе было физически больно от осознания упущенной возможности.

Тишина начинала душить – исподтишка, по-грабительски. Ладе вовсе не нужно было никаких критиков, она сама себе была самым суровым ревизором. Но, почти потонув в волне обвинений, она попыталась выплыть: «Если бы я отослала Никиту, он не принял бы участия в битве, не убил бы Зверя, не помог бы одолеть Ягу!» Это срабатывало. Иногда. Но чаще всего ворох контраргументов сметал жалкие отговорки и оправдания. Никто не знает, как бы всё было, если бы Лада осталась с Никитой. Но, скорее всего, она была бы по-простому, по-бабски, счастлива. Не слонялась бы сейчас по коридору, не в силах найти себе места. Жарила бы, возможно, Никитины любимые котлетки. А ещё – спала бы.

Тишина не давала погрузиться в сон. Давила, заставляла снова и снова открывать глаза и смотреть в потолок. Понукала: «Ну вспомни, вспомни, как ты горела от страсти!» Ввергала в стыд, потому что огненные чувства и пламенные эмоции вызывал в ней Локи. Который оказался обманщиком, который попросту втёрся к ней в доверие и который… спас её от смерти. Зачем это всё нужно было ему? Просто хотел заполучить в жёны богиню-блондинку? Или всего лишь тешил своё самолюбие? Как бы то ни было, он больше не появлялся. Забыл? Отверг из-за её признания Никите в любви? Ответа не было.

Тишина отступила лишь на время встречи с Василисой. Успокаивая её, Лада мечтала о том, что и её кто-то утешит. Кот, старательно бодающий время от времени хозяйкину ноги в поисках ласки, не в счёт. Пойти к Пёрышку? Но ведь у него живёт теперь Снежка. У них самое-самое начало отношений, не надо мешать. Да и понять ли влюблённым её страдания? Сама разнесла свою жизнь? Сама. Так с чего же жаловаться?

Тишина сводила с ума, запуская щупальца повсюду. Кажется, что́ сложного в том, чтобы выйти и заговорить с кем-то совершенно посторонним? О всяких пустяках, чтобы просто перестать пережёвывать безвкусную уже жвачку самобичевания. Разговаривала же она с Василисой, и не так давно… Или можно было бы выйти на работу и погрузиться в проблемы разных людей, отвлекаясь от своих и убеждаясь, что может быть и хуже. Но Лада чувствовала себя настолько ужасно, что от одной мысли о том, чтобы покинуть квартиру, ей становилось не по себе. Продукты в квартире были, но есть совершенно не хотелось: аппетит пропал вместе со сном. Хорошо, что был кошачий корм и что нерадивая хозяйка хоть изредка об этом вспоминала.

Тишина крепла, становясь непробиваемой. Детские голоса, смех, музыка – звуки, доносившиеся сверху и из-за стенки, – только подчёркивали безмолвие, в котором, словно в океане, тонула Лада. Слабые попытки выбраться, выплыть на поверхность она предпринимала всё реже. Ей начинало казаться, что её никто и никогда не любил. Сварог взял в жёны по необходимости (ну надо же с кем-то жить!), Никита просто пожалел, Локи поиграл и бросил… А любила ли кого-нибудь сама Лада? Она не была в этом уверена. Способно ли такое немощное, обескрыленное существо на любовь?

Тишина нервировала. Но не Ладу. Прохор, которого хозяйка по старинке называла бы Прошей, если бы начала снова говорить, пытался пробить в тишине, окутавшей её, брешь. Даже, отчаявшись достучаться до Лады через ласку, запустил когти ей в ногу. Дёрнулась, но как-то механически – умом-то и внимания не обратила. Да что ж это такое-то?!

Тишина могла бы просесть, сдаться перед типично кошачьими звуками – мяуканьем, мурлыканьем, утробным воем, шипением… Но Лада уже не реагировала. Тогда Прохор решил снова обратиться к своей покровительнице. Предыдущий его доклад был об уходе Никиты, и Йогиня отнеслась к этой информации довольно равнодушно. Теперь же Лада натурально слетала с катушек, и это явно было поводом для вмешательства сильной и неравнодушной ведьмы. Но…

Тишина ожидала Прохора и в миске. Никто не отвечал на его настойчивые запросы. Может, дело было в том, что в миске не было воды: Лада о корме изредка, но вспоминала, а про то, что коту нужно ещё и пить, забыла напрочь. Прохор приноровился пить из крана, научившись обращаться со смесителем. Налить воды в миску ему было не под силу. Вроде бы. Но можно попытаться.

Тишина настороженно следила за котом, который толкал миску по полу кухни к раковине. Смотрела и усмехалась: не поднимет! Но Прохор и не собирался: прицельно сбросив на слив несколько завалявшихся вокруг мойки тарелок с плантациями плесени, он лапой открыл холодную воду на полную. Раковина заполнилась быстро, и мутноватая холодная жидкость начала стекать вниз. Часть её попадала и в подставленную миску. Да, для питья не подходило. Но Прохору ведь и не для этого вода нужна была. Как только донышко заполнилось, связь с квартирой Йогини была восстановлена. Можно было закрывать кран.

Тишина недовольно поморщилась в ответ на возникновение кошачьего диалога. А Прохор смог наконец-то выдохнуть: помощь скоро будет. По словам его отца, который и ответил на хммм… звонок, Йогиня занята семейными разборками, но ради такого дела бросит всё и примчится. И Прохор принялся ждать, отойдя подальше от расползавшейся по полу кухни лужи.

Тишина наконец-то раскололась: звонили в дверь. И этот звук пробился через толщу океана молчания, в который была погружена Лада. Она неверными шагами отправилась в прихожую – и уже через несколько секунд имела счастье разговаривать с соседкой. Кот насторожился, потому что это была не его благодетельница, но это только полбеды! В руках у женщины была кошка. Рыжая, как апельсин, кошка. По словам соседки, хвостатая так сильно мяукала у двери, что она решила: домашняя, никак не может попасть внутрь. А хозяйка, наверное, не слышала. Лада молча кивнула… и взяла из рук женщины кошку. Заперла дверь и пошла с новоиспечённой питомицей на кухню. Где её ждал, понятно, сюрприз. Прохор на всякий случай держался на безопасном расстоянии. Но его так и не заподозрили. Лада сразу бросилась ликвидировать потоп, а кошка побежала к миске и стала есть… Хотя нет! Она просто сделала вид, что ест, и Прохор был готов в этом поклясться. Что происходит?!

Тишина тоже недоумевала. Лада выныривала из неё – постепенно, но без особых сложностей. И всё из-за кошки. Очень необычной, если разобраться. Много ли вы видели кошек с мелкими серебристыми шрамами вокруг пасти? То-то же…

Тени

Холод заползал тысячами иголок под кожу, и не было от него спасения. Сейчас бы хороший пуховик. Или дублёнку. Да хоть кожаную куртку, какую отец носил в девяностые! Но ничего этого не было. На Никите висели какие-то обноски, на которые и бомж бы не позарился. Рубаха без пуговиц, перевязанная верёвкой, и портки с прорехами. Не джинсы, не брюки – именно портки. Откуда-то Никита знал, что это так называется. А вот как он здесь, в глухой и вонючей подворотне, оказался, – нет.

Фонари не горели. Да и были ли они? Город вокруг замер, как будто боясь упустить случайную жертву. Вот только случайную ли? Несмотря на холод, Никита внезапно вспотел. Кто заманил его сюда? Казалось, что дома – двухэтажные, со слепыми, вроде как безразличными окнами – следят за ним, прислушиваются, норовят... сожрать? Но ведь так не бывает! Это же не ужастик какой-то! И он, Никита, не побежит сломя голову куда-то в неизвестность. Не дурак же он, в самом деле.

Да и побежать-то вряд ли получится. Босиком особо не поскачешь. Хорошо, что хоть снега нет... А почему, кстати, нет? Ещё вчера была зима. И тут Никита даже улыбнулся: это же сон! Вот и всё. Кошмар всего лишь. Сейчас он нагуляется тут, набоится, а потом ущипнёт себя – и проснётся. Только надо будет сразу сон записать, а то забудет.

Ну-с, теперь-то Никита развернётся! Где тут монстры? Где злодеи? Как говорится, раззудись, плечо, размахнись, рука... Но никто не приходил, не показывался, даже не шуршал. И это отчего-то заставляло сердце неприятно сжиматься. Странный какой-то кошмар. Атипичный. Никита захотел закричать – и не смог. Горло сдавило. А ещё с каждой минутой холод сковывал всё сильнее, словно хотел сказать: «Ты мой. Расслабься и получай удовольствие». Никита с трудом преодолел желание лечь на мостовую и заснуть. Это как же он устал, если ему захотелось впасть в сон посреди сна?

Начало светать. Солнца видно не было, просто чернота вокруг превратилась в серую хмарь. Вдалеке проступили очертания церкви, и Никиту потянуло туда. Может, он в этом сне юродивый? Они же вроде защищают Русь от нечисти? Ответственные за духовность, так сказать. Так почему бы и не побыть юродивым? А бесы всякие, наверно, возле церкви: не могут туда зайти и людей с пути сбивают, чтобы тоже не ходили. Во всяком случае, Никита себе это как-то так представлял.

Двигаться было тяжело, каждый шаг – через усилие. По идее, идущий должен разогреться, но Никита только сильнее замерзал. А ещё наконец-то появились те чудовища, которых он искал. Пока в виде теней, но таких плотных, упругих и живых, что Никита поневоле содрогнулся. Больше от омерзения, но всё же... Вон ту тварь бы да на меч! Там, где должны быть глаза, у неё зияющая, притягивающая взгляд пустота. Только вот беда: юродивым мечи не положены. Получается, надо молитвой тени отгонять? Тоже беда: Никита ни одной не знал. Не слишком путный из него вышел юродивый.

Тени обступали. А церковь, кажется, отодвинулась. Но Никита упорно шёл вперёд – к фигуре, которая вдруг появилась между домами. Это точно была женщина, но спасительница она или губительница, Никита не понимал. Он решил, что надо до неё добраться во что бы то ни стало, а тени, кажется, как раз этого-то и не хотели. Бросились в ноги со всех сторон, образовав единый клубок – ледяной, сжимающийся, попытались уронить, подмять под себя, но Никита всё держался – до тех самых пор, пока не почувствовал, что не вывозит. Это отец так говорил в сложные моменты: «Не вывожу». Маленький Никита всегда представлял себе, как папа сваливает все проблемы в одну тележку и тянет, тянет её… А потом всё-таки не вывез отец: бросил и жену, и взрослого почти сына. Всю тележку бросил и пошёл налегке в новую семью. Что ж, Никита искренне надеялся, что там всё вывозится. Что там отцу легче.

А самому парню, настоящему богатырю с пресловутой косой саженью в плечах, становилось невмочь. Клубок теней подбирался со спины, норовил утянуть вниз, на расправу. И Никита решил, что, пока свободны руки, самое время себя ущипнуть. Чтобы проснуться, само собой. Он ведь так и хотел. Жаль, правда, что он не узнает, кто там впереди, что за женщина. Ну и ладно! Зато кошмар закончится. Щип!

Никиту прошиб пот. Говорят, так бывает у диабетиков при падении уровня сахара. А у парня, который никакими болячками серьёзнее простуды сроду не страдал, произошло нечто иное, но не менее фатальное: он не проснулся. Щипал бедро снова и снова, пока не стало нестерпимо больно. Сон не хотел заканчиваться, а тени уже подбирались к горлу. Никита снова попытался закричать. Может, та, что впереди, услышит и придёт на помощь? Но выдавить из себя удалось только стон.

Держаться на ногах становилось всё труднее. Вот-вот уронят, накинутся, перекроют кислород… Руки сковали, прижав к телу так, что те уже не чувствовались. И тут Никита вспомнил, что он вообще-то не один. Где он ни оказался, с ним всегда была Анна. Её истории про Гражданскую войну он слушал как бесконечный подкаст. Она храбрая, Анна. Она должна помочь!

Никита собрал последние силы и не сказал, а громко подумал: «Анна!» Он вложил в этот безмолвный крик всю свою жажду жизни, всю надежду, всю веру в Свет. Но ничего не случилось. Кроме того, что тени, воспользовавшись его мгновенной слабостью – надежда часто делает человека слабее, – всё-таки добились своего. Никита рухнул с высоты своего почти двухметрового роста, и ощутил, как и лицо его скрывается под плотной, холодной массой, обладавшей тяжестью камня и в то же время дышащей, словно живая. Вдыхала она холодный воздух странного города, а выдыхала смрад, почти нестерпимый. Впрочем, волновала Никиту не столько вонь, сколько то, что ему вот-вот перестанет хватать кислорода. Хотя глагол «волновать» тут не подходил. Никиту захватил животный страх скорой гибели.

На краешке рассудка, когда его сознание почти уже захватила звериная, дикая, сопротивляющаяся смерти часть, он услышал шаги. Кто-то бежал – лёгкий, стремительный. И опасный, судя по тому, как тени начали расступаться.

– Никита, держись! Дыши! Дыши!

Тонкая, но сильная женская рука принялась освобождать его лицо от холодной пульсирующей субстанции. Воздух, какое счастье! Пусть ледяной, пусть обжигающий, зато можно дышать! И, едва Никита получил возможность смотреть, он убедился в том, что перед ним Анна. Именно такой она представала перед ним в видениях, которые сама и вызывала. Только голос немного другой. Никита ведь привык слышать её внутри собственного сознания, а теперь она была снаружи… Но додумать эту мысль он не успел.

– Скорей! Выбираемся! – крикнула Анна и дёрнула Никиту за руку.

В следующее мгновение парень очутился на продавленной койке. В привычной одежде, под одеялом. Весь вспотевший, запыхавшийся, он едва перевёл дух. Что это было? Сон? Тогда почему такой реальный? А если всё было на самом деле, как Анна смогла помочь ему? Кстати, где она?

«Я здесь, Никитушка. Ты не переживай. Я тоже не знаю, что это было, но я постараюсь узнать. Место, в котором мы были, мне вроде как знакомо. А вот как мы там оказались… Ты только не спи пока. Может, прогуляемся?»

Никита послушно вышел на холод, предварительно как следует утеплившись. С тех пор как в его сознании поселилась Анна, он привык думать о себе во множественном числе – «мы». Но даже вместе они оказались весьма уязвимы.

А вот Аполлинарий Никандрович, хозяин квартиры, которую Никита снял несколько дней назад, был иного мнения. Он-то рассчитывал на другой исход. Заполучить эдакого здоровяка себе в послушные слуги было бы неплохо. Аполлинарий Никандрович знал толк в таких делах. Это домовым он ничего подобного не умел, а как выбрался на вольные хлеба, как окунулся в суетный и опасный мир расколотого Гражданской войной города, так и научился.

Спасибо одной ведьме – подсказала. А он способным учеником оказался: создал умозрительную копию улочки, на которой проживал в человеческом обличии, заманил туда свою наставницу – да и натравил на неё тени. Отбросил потом за ненадобностью. Они, рабы-то, быстро слабеют. Другого нашёл – вот такого же, как новый жилец, громилу. Только тот сразу поддался, как надышался гари от печки-буржуйки, особыми дровами растопленной, а этот спасся. И что это за баба с ним была?

Ну ничего, Аполлинарий Никандрович разберётся. И не такие загадки разгадывал. К своему вящему удовольствию, естественно. Здоровяк не уйдёт. Сразу почуял бывший домовой, что дело тут нечистое. Но явно интересное.

Тайна

Маленькие девочки – воплощение милоты. Особенно если у них широко распахнутые голубые глаза и белокурые локоны. Таких ещё принято называть ангелочками. Разве такие милашечки капризничают? Ни в коем случае! Им и так преподносят всё, чего они только пожелают. Ну как тут откажешь?

Вот и сейчас небесного цвета глазёнки смотрели на любимую мамочку тепло и игриво. Малютка явно была уверена в том, что её просьба будет удовлетворена. Ещё бы! Она только что принесла чудеснейший рисунок, изображавший маму куда более красивой, чем та была на самом деле. Ну когда, на самом деле, она красила в последний раз губы? А высокую причёску и вовсе никогда не творила… не сотворяла, то есть. На рисунке же всё при всём – и волосы, и огромные глаза редкого фиалкового оттенка (голубой карандаш куда-то подевался), и всамделишнее платье королевы, какого у мамы сроду не было. И даже туфельки не забыты – на высоченных каблуках. А то всё кроссовки да кроссовки!

Девочка пошла и ещё дальше: «перекрасила» маму в блондинку. Это же всякому понятно, что так лучше! Ходит как эта… ворона… нет, галка, у той тоже глаза светлые. В общем, мама с тёмными волосами похожа на некрасивую птицу. А надо – чтобы как единорожка! Девочка подумала, что надо было радужные волосы маме нарисовать. Эх, поздно уже! Но золотой блонд – тоже вполне неплохо.

В общем, мама должна была растаять и без лишних вопросов обеспечить доченьку всем, что та пожелает. И вот тут-то малышка и скажет, скромно потупив глазки: «Мне даже ничего и не надо! Только если немного погулять». Это отличная фраза, тем более что она без ненавистного звука Р, который никак не хочет правильно получаться.

Но мама оказалась совсем неблагодарной: на рисунок посмотрела и сказала, что принцесса получилась хорошей. Повесила листок на холодильник. Всё-таки слишком красивой дочка её нарисовала – неузнаваемая получилась мама. Надо срочно что-то делать!

– Мамочка, да это же ты!

– Ну… Спасибо, Настюш! Думаешь, мне стоит волосы осветлить?

– Только если ты сама хочешь, – дипломатично сказала девочка. А глазки скосила на рисунок: смотри, мол, сама.

– Я подумаю, – ответила мама.

Разговор шёл не по плану. Восторгов с предложением что-нибудь купить юной художнице не последовало. И приходилось менять стратегию на ходу.

– Мам, а я комнату уб… навела там по… Чисто там, в общем!

– Молодец, – ответила мама, якобы не заметив тщательного подбора слов.

– И вот я подумала… Мо… то есть холода же на улице сильного нет? Может, мы гулять всё-таки сходим?

Мама шумно вздохнула и обхватила голову руками.

– Мы так давно дома сидим! Петя тоже гулять хочет! А цветок для тебя из пластилина не лепит… Но если надо, я сама слеплю!

По маминым щекам заструились слёзы. Дочка знала, что в таких случаях делать: подошла, заставила сесть на стул, забралась на колени и обняла.

– Мам, ну ты чего? Он ленивый, Петька. Ты не плачь, я лучше леплю, цветок точно к… ликалепный будет!

Слёзы закапали ещё быстрее. Нет, так не пойдёт!

– Ну мы тебя любим, мам! И гулять любим. Давай выйдем, а?

Мама оттёрла с лица слёзы и, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, сказала строгим голосом:

– Нет, не выйдем. Это опасно, Настя.

– Там что, монс… чудовища?

Девочка ощутила, как мама вздрогнула, и выдержала испытующий взгляд серьёзных голубых глаз. Если делать вид, что она ничего не помнит, мама будет спокойна. Только бы они наконец-то вышли…

– Нет, дорогая, там нет никаких монстров. И чудовищ – тоже, – сказала медленно, ласково, словно уговаривала, а потом припечатала: – Это мы… ты… В смысле, у нас есть тайна, которую мы не сможем сохранить, если сейчас выйдем. Пожалуйста, потерпи!

Настя почувствовала, что её кожу изнутри как будто покалывает. Становилось жарко-жарко, но не снаружи, в комнате, а внутри, в голове. Ну вот…

– Я не могу сидеть больше дома! Я не монстрррр!

Досада из-за того, что у неё вырвался-таки неправильный, «французский», звук, стала последней каплей. Девочка спрыгнула с коленей матери – и тут же вспыхнула. В прошлый раз было гораздо медленнее. А тут сразу и перья, и огонь, и клюв, из которого доносились уже не слова, а клёкот!

– Настенька, доченька! Всё хорошо, – уговаривала побледневшая мама огненно-золотое чудо, стоявшее посреди кухни и весьма устрашающе хлопавшее крыльями.

– Мама, мама, то сутивось? – раздался у двери испуганный голос.

А дальше Петя бесстрашно вошёл и принялся разговаривать с сестрой, глядя только на неё и держась на самом близком, но безопасном расстоянии.

– Натя, хатит! Не бося! Мы тебя юбим!

Мама не успела перехватить его, и Петя бросился прямо к Насте… Мир вокруг замер. Но вот брат с сестрой обнялись – и остались целы. Оба снова выглядели как обычные дети. Милые, голубоглазые. Ну как таким откажешь?

– Идите собирайтесь, – всё ещё дрожащим голосом сказала мама, лицо которой постепенно переставало быть мертвецки бледным.

И они действительно вышли на улицу, благо за окном уже было темно. Семья выбралась из квартиры впервые за две недели, прошедшие с момента пробуждения в Насте Жар-птицы. Мама Лина поняла, что не сможет больше сдерживать дочь.

Но было в сегодняшнем происшествии и нечто хорошее: оказалось, что сестру в силах успокоить Петя. Да, это не было настоящим решением проблемы, но, безусловно, было выходом. И оставалось надеяться, что жизнь не преподнесёт новых сюрпризов и даст хоть немного отдохнуть их семье.

Ноша

Годы ложатся на плечи тяжким грузом. Сначала ты молод и не замечаешь этого: подумаешь, плюс-минус килограммчик! Потом, когда со спиной начинаются проблемы, годы тебя заземляют, и это даже плюс, потому что нельзя же вечно парить над землей – надо её и потоптать. Ощущая при этом не только твёрдую почву под ногами, но и себя как существо из плоти, способное воздействовать на окружающий мир. Так человек со временем становится мудрее.

Или не становится. Такое тоже случается. Сохранить в себе немного ребячества никому не возбраняется, но и оставаться вечным малышом-несмышлёнышем – не самый лучший вариант. Кто-то зависает в подростковом бунте и стремится «весь мир разрушить до основанья, а затем…», старательно не замечая тяжести на плечах и земли под ногами. И так тоже можно жить, почему бы и нет? Вполне реально ведь и не заметить, как громкие лозунги переходят в старческое брюзжание, и в этом тоже по-своему можно отыскать себе счастье.