Корка крошилась, середина была плотной и чуть влажной от тепла. Я достал финики, высыпал несколько между нами. Зель взял один, отделил косточку большим пальцем и долго разглядывал, прежде чем бросить в золу. Пальцы у него сегодня не дрожали. По крайней мере, я этого не заметил.
— Ты говорил, на камнях будет хуже, — напомнил я. — Нам придётся оставить животных?
— У раскола. Дальше они не пройдут. До него доведём.
— Дорогу отсюда видно?
— Русло держится до подъёма. Потом пойдём к чёрной скале. Сначала увидишь верх, сам поймёшь, куда идти.
Он говорил, не глядя на меня, и я тоже смотрел на хлеб. Утром между нами оказалось больше осторожности, чем вчера у костра. Возможно, я просто лучше помнил всё, что скрыл. Ночью признание представлялось трудным разговором; теперь надо было признать ещё и то, что я спокойно выспался, оставив его сторожить человека с нужным Малику оружием внутри.
— Если он уже там, — начал я, — ты собираешься сразу…
Зель поднял голову.
Я не закончил. Слово «убить» прозвучало бы слишком определённо для учёного, которого должен был больше занимать способ остановить обряд.
— Сначала посмотрю, что он успел сделать, — ответил Хранитель. — Потом решу, как подойти.
— А если заговорит с тобой?
— Значит, услышу, что скажет.
— Я спрашиваю не из любопытства. Мне нужно понимать, где стоять, когда вы встретитесь.
Это была правда, и она помогла произнести остальное без усилия. Я действительно не хотел оказаться между двумя людьми, каждый из которых умеет делать с пространством вещи, плохо совместимые с живым телом.
Зель помолчал, растирая хлебную крошку между пальцами.
— Позади меня. И не пытайся помочь прежде, чем поймёшь, что происходит. Особенно заклинанием. Если скажу отойти — отойдёшь.
— Даже если ты останешься?
— Особенно тогда.
Он сказал это устало, без торжественности, и мне стало ясно, что похожие разговоры ему уже приходилось вести. Я не спросил с кем. Взял ещё один финик и принялся осторожно жевать: во рту саднило там, где вчера прикусил щёку.
За краем расщелины светлело. На песке лежали длинные тени животных, и ветер пока не доносил дневного жара. Зель начал собирать вещи. Я доел, проверил повязку на правой ладони и подтянул съехавший край. Ткань присохла к порезу; полностью снимать её здесь не хотелось. Левой рукой я уже мог удерживать свёрток, но стоило поднять локоть, как под ключицей начинало тянуть. Удобнее всего было держать руку возле живота. Я заметил, что Зель смотрит, и заставил себя не прятать боль: исследователю после неудачи в руинах позволялось быть раненым.
Скрытый клинок оставался под рукавом. Его я проверил, повернувшись к сумке, пока Хранитель занимался кобылой.
На месте нашего ночлега обнаружилось удивительно мало следов. Примятая зола, две вмятины от тел, крошки у скалы. Мне было неприятно оставлять эту расщелину. За одну ночь она успела стать местом, где нас никто не нашёл, где можно было снять груз и закрыть глаза. Впереди такой уверенности не было.
Зель разгрёб угли и засыпал их песком. Я поднял плащ, вытряхнул его подальше от кострища и принялся укладывать поклажу. На этот раз ремень бурдюка лёг поверх ткани, не касаясь дерева седла. Хранитель заметил, но ничего не сказал. Я почему-то был ему за это благодарен.
В русле ещё лежала тень, когда мы выбрались из камней. Вчера я видел эту дорогу сверху, из седла и через усталость; утром в ней обнаружились подробности, по которым можно было различать отдельные места. Полоса мелкого гравия шла вдоль левого берега. Дальше виднелись высохшие корни, торчавшие из обрыва на высоте моего плеча. Под ними песок был темнее и плотнее, испещрённый мелкими следами, которых я не умел читать.
Кобыла Зеля оставляла аккуратные углубления в этой полосе. Мой верблюд предпочитал середину, где было мягче. Я больше не пытался исправлять каждый его шаг и постепенно начал различать, когда он просто выбирает удобное место, а когда собирается уйти в сторону. Эта маленькая разница требовала внимания. Стоило задуматься, как повод натягивался, и приходилось возвращаться к животному, седлу, собственным коленям.
Зель ехал впереди. На солнце его плащ оказался выцветшим неравномерно: складки оставались тёмными, плечи посерели. Возле правого локтя ткань была зашита частыми неровными стежками. Я смотрел на этот шов дольше, чем следовало. Вчера белые глаза и линии на лице мешали замечать, что его одежду тоже нужно чинить.
— Ты бывал в этом склепе? — спросил я, когда мы поравнялись у широкого изгиба.
— У входа. Дальше мне прежде незачем было идти.
— Но знаешь, что находится внутри.
— Знаю, что об этом оставили другие. И кое-что умею распознавать сам. Это разные вещи.
— Я не пытаюсь поймать тебя на неточности.
Он посмотрел на меня, и я понял, что именно так вопрос и прозвучал. Пришлось продолжить:
— В записях проход обычно остаётся там, где его описали. На месте иногда оказывается, что часть стены рухнула или дверь давно заложена. Хочется знать, чему верить.
— Сначала глазам. Потом ноге, прежде чем перенесёшь на неё вес. А записью будем пользоваться, если она поможет.
Я кивнул. Ответ был разумным и совершенно недостаточным для того, что ждало впереди. Но Зель не обещал провести меня с закрытыми глазами, и это внушало больше доверия, чем мне хотелось ему отдавать.
Мы вошли в сужение между глинистым обрывом и россыпью камней. Здесь пришлось ехать друг за другом. На одном выступе белел высохший птичий помёт; под другим лежала тонкая полоска сброшенной кожи. Ветер шевелил её свободный конец. Я сначала принял движение за живое существо и придержал повод, потом рассердился на собственную настороженность.
Зель заметил остановку.
— Что там?
— Ничего. Кожа.
Он обернулся ещё раз, проверяя сам, и поехал дальше. Я не стал объяснять, почему задержался. После рассказа о песчаных тварях любое движение возле дороги хотелось разглядеть прежде, чем приблизиться. Хранитель не высмеял меня, и следующий вопрос я задал уже без приготовленной защиты.
— Ты вчера упоминал Ша'ахт. Здесь их тоже боятся?
— Здесь боятся остаться без воды. И пустить животное по склону, который не выдержит. Смотри лучше на дорогу.
— Ты уходишь от ответа.
— Потому что сейчас ты смотришь на каждую тень, а под левым бурдюком у тебя развязался конец ремня.
Я посмотрел вниз. Короткая завязка болталась свободно; сам груз пока держался. Пришлось остановиться и закрепить её. Зель подождал, не добавляя ничего к сказанному. Солнце уже добралось до дна русла, и, наклонившись, я почувствовал, как под плащом становится душно.
Мне хотелось спросить снова, из упрямства. Вместо этого я проверил вторую сторону седла. Утренний разговор внезапно напомнил архив, карту, чашку воды перед инструктором. Сходство было неприятным, но теперь я хотя бы понимал, почему его так раздражала моя уверенность, что мелочами займётся кто-то другой.
Подъём начался возле каменной гряды, пересекавшей русло. Вода когда-то обходила её справа: там сохранилась узкая промоина с округлым, вытертым дном. По ней можно было вести животных, но проехать рядом уже не получалось. Зель спешился и подождал, пока я заставлю верблюда опуститься.
Вставать из седла оказалось труднее, чем садиться. Ноги помнили его ширину и не сразу соглашались стоять близко друг к другу. Я сделал несколько шагов, стараясь не хромать, потом решил, что скрывать это бессмысленно.
— Можно остановиться у камней? Мне надо поправить сапог.
— В тени. Здесь животным жарко.
Тень оказалась узкой, прижатой к подножию гряды. Я усадил верблюда и устроился рядом на плоском выступе. Сапог снимался неохотно. Под пяткой сбилась ткань, оставив на коже красную складку; пока я разглаживал её, в пальцы набилась мелкая пыль. От нагретого камня пахло сухо и горько. Где-то возле головы звенела муха, упрямо возвращавшаяся после каждого взмаха руки.
Зель дал кобыле воды. Я занялся своим животным, стараясь повторить его спокойную деловитость. В караван-сарае можно было смотреть, как это делают другие. Здесь каждый неловкий поворот тяжёлого бурдюка отдавался в плече, и вода, пролитая мимо, расстраивала сильнее потраченного золота.
— Держи ниже, — сказал Хранитель. — Не нужно поднимать весь вес. Пусть течёт понемногу.
Он помог придержать горловину. На мгновение наши руки оказались рядом, и я увидел светлую линию у него под ногтем, похожую на старую трещину. Зель отпустил бурдюк, когда я устроил его удобнее, и отошёл к своей сумке.
Мы ели без огня. Сухое мясо приходилось долго размягчать во рту; соль щипала губы. На другом краю тени Хранитель сидел, вытянув ноги, и смотрел на подъём. Впервые с утра никто из нас не торопился заговорить. Я слышал, как верблюд перетирает корм, как кобыла скребёт копытом каменную крошку, как ветер цепляет свободный край плаща. Все эти звуки делали молчание удобным. Мне не требовалось немедленно заполнить его очередным вопросом.
— Вчера ты сказал, что Малик перестал слушать, — произнёс я наконец. — А раньше слушал?
Зель повернул голову.
— Иногда слишком внимательно. Запоминал то, что я сам говорил не подумав. Потом возвращался и требовал объяснить.
Он произнёс это с досадой, в которой на короткое мгновение было что-то почти тёплое. Я ждал продолжения, не подсказывая.
— Я привык, что он спрашивает, — добавил Хранитель. — Когда перестал, решил, что научился разбираться без меня. Обрадовался даже. Не сразу понял, что он просто больше не хочет показывать работу.
— Ты мог и не понять.
— Мог. Только сейчас от этого мало пользы.
Он отвернулся, но не замкнулся совсем: вытащил из-под ноги застрявший край плаща, отряхнул и снова посмотрел на меня.
— Ты зачем спрашиваешь?
Мне пришлось ответить не сразу. Сказать, что пытаюсь понять противника, было бы слишком откровенно. Сослаться на любопытство — слишком легко после вчерашних разговоров.
— Хочу знать, услышит ли он хоть что-нибудь, если с ним заговорить. Или для него всякий, кто мешает, уже враг.
— Услышит. В этом и беда. Он понимает возражения. Просто считает, что цена бездействия больше.
Я провёл языком по зубам, пытаясь убрать застрявшее волокно мяса. Мне хотелось увидеть Малика заранее, до того, как придётся решать, куда направить оружие. По словам Зеля складывался человек, с которым можно спорить, и это было опаснее удобного безумца. У такого могли найтись доводы. Могла найтись минута, когда Хранитель захочет выслушать его ещё раз.
— Если ты знаешь, чего он хочет, — сказал я, — он, наверное, тоже знает, чем ты попытаешься его остановить.
Зель перестал смотреть на подъём.
— Знает. Поэтому держись там, где я смогу тебя видеть. Не заставляй меня следить ещё и за тобой.
Я согласился. Учёному следовало бы услышать в этом заботу о собственной безопасности. Я услышал ещё и то, насколько трудно Хранителю будет драться с человеком, которого он обучил сам.
Когда мы поднялись, тень почти ушла из-под наших ног. Я затянул сапог, проверил, не морщится ли ткань под пяткой, и взял повод. Наверху уже светился песчаный гребень; воздух над ним дрожал, скрывая то, что лежало дальше.
Чёрная скала показалась не сразу. Сначала над гребнем возник неровный выступ, который я принял за далёкую вершину. По мере подъёма он становился шире, но ни одной привычной подробности не прибавлялось: ни россыпи у основания, ни уступов, на которых задерживалась бы пыль. Только тёмная поверхность, местами вспыхивавшая под солнцем.
На последних шагах песок начал съезжать под подошвами. Я остановился, давая верблюду выйти на ровное место, и поднял голову.
Монолит стоял по ту сторону пологой впадины. Обсидиан — вулканическое стекло; я узнавал его блеск по футляру под одеждой и по кинжалу Нэры. Но здесь чёрной породы было столько, что привычное сравнение с вещью в руке только мешало понять размер. Верх уходил высоко в белёсое небо. Две половины скалы расходились над узкой щелью, а их внутренние края оставались прямыми, словно кто-то разнял огромный камень одним движением.
Впадина между нами была залита солнцем. Оттуда тянуло холодом.
Я почувствовал его на влажной шее и машинально поправил ворот. Такое уже было перед вратами под Сентинелом. Вспомнились зависшая пыль и чужой голос, требующий встать. На этот раз я не спешил ни приближаться, ни проверять впечатление рукой.
Зель стоял рядом, держа кобылу под уздцы.
— Расколотая Наковальня, — сказал он. — Вход в склеп внутри.
— Скала и устройство называются одинаково?
— Ущелье называют по тому, что под ним. Не знаю, кто назвал первым.
Он смотрел на песок у подножия. Я проследил за его взглядом и наконец заметил, что с ним не так. Ветер шёл со стороны скалы, шевелил гриву кобылы, гнал пыль возле наших ног. А ниже песок лежал ровными гребнями, слишком одинаковыми, с острыми краями. Ни один не осыпался. В нескольких местах линии сходились углами, повторяя друг друга так точно, как не получилось бы провести шнуром на неровной земле.
— Это тоже остановка? Как у двери?
Зель покачал головой.
— Не знаю, что именно удерживает его теперь. Не сходи с моего следа.
Он пошёл вниз. Мне хотелось задержаться и посмотреть, отступает ли хотя бы край узора под ветром, но кобыла уже закрыла часть склона, а оставаться одному на гребне было глупо. Я повёл верблюда следом, считая расстояние между шагами. Под ногами пока был обычный песок: он скрипел, ссыпался в следы, забивался между подошвой и кожей сапога.
Возле подножия Зель остановился так резко, что кобыла едва не ткнулась мордой ему в плечо.
— Смотри сюда.
Он указал на полосу между неподвижными гребнями. Через неё шли отпечатки босых ног. Я различил пятку, переднюю часть стопы, отдельные пальцы. Следы не были вдавлены: их края темнели и блестели, будто песок здесь успел расплавиться и снова застыть. Между двумя отпечатками тянулась тонкая чёрная нить, оборванная на середине шага.
Я присел, не касаясь поверхности. Над одним следом чуть дрожал воздух.
— Один человек?
— Малик.
Зель произнёс имя тихо и без вопроса. Я посмотрел на него. Губы были плотно сжаты; свободная рука лежала на ремне седельной сумки.
— Ты узнаёшь действие или сам след?
— Я видел, что происходит, когда он перестаёт удерживать силу. Здесь он даже не пытался. Пойдём. Он уже внутри.
Теперь во всём, что делал Хранитель, появилась торопливость. Он отвёл кобылу к каменному выступу сбоку от раскола, где сохранялась тень и лежал обычный рыхлый песок. Я поставил рядом верблюда. Места хватало, чтобы животные не мешали друг другу, но близость чёрной стены мне не нравилась. Кобыла переступала и поводила ушами. Зель провёл ладонью по её шее, задержал руку, пока та не успокоилась, и только потом закрепил повод.
Я снял нужную сумку, проверил флягу. Сверху всё ещё было жарко; из щели тянуло так, что мокрая рубаха холодила спину. Запах тоже изменился. Пыль возле животных пахла навозом и нагретой кожей, а от входа доносилась резкая грозовая свежесть, под которой чувствовался сухой, давно закрытый камень.
Из седельной сумки Зель достал два белых кинжала.
Кость была гладкой на рукоятях и испещрённой мелкими знаками у основания лезвий. Он проверил каждый большим пальцем, но не провёл им по краю. Держал осторожно, с той привычностью, которая появляется от долгого пользования вещью. Мне невольно захотелось узнать, почему кость. Я удержал вопрос: лицо Хранителя сейчас не располагало к разговору о ремесле.
— Он начал, — сказал Зель.
— Ты видишь это по следам?
— По ним и по тому, что делается вокруг. Внутри может быть хуже. Держись рядом, но не вплотную. Если остановлюсь, остановись тоже. На тёмные полосы не наступай.
Я посмотрел в раскол. Там всё было тёмным.
— Как отличить полосу от тени?
— Пока не можешь — считай опасной. Я покажу, куда ставить ноги. Здесь бывают разрезы, у которых не видно края.
Он сказал это и посмотрел на моё плечо, словно решал, не велеть ли мне остаться снаружи. Я не стал ждать.
— Пойду за тобой. Если начну отставать, скажу.
Исследователю это решение подходило. Мне — тем более. Хранитель знал о защите больше, пусть первым и выясняет, что из записанного сохранилось. Я уже однажды позволил любопытству завести меня к двери, от которой следовало отойти. Теперь у меня были раненая рука, спрятанный меч и спутник, способный открыть путь. Терять хотя бы одно из этих преимуществ я не собирался.
Внутренняя поверхность раскола отражала свет не так, как наружная. Снаружи обсидиан блестел пятнами; здесь вдоль стены тянулась ровная тусклая полоса, в которой угадывались наши фигуры. Собственное лицо показалось мне непривычно узким. За день без бретонской личины я успел забыть о ней, но отражение снова заставило вспомнить, сколько людей в Хаммерфелле видели меня человеком.
Зель уже сделал несколько шагов в темноту. На белой кости его кинжалов ещё держался дневной свет. Мне хотелось обернуться к животным, проверить крепления, потратить ещё минуту на понятное дело. Вместо этого я приблизился к стене и поднял свободную руку, оставляя между пальцами и камнем достаточно воздуха.
— Здесь нет сколотого края, — сказал я. — Даже возле входа. Если ударом рассечь стекло, поверхность другой получается.
— Руку убери.
— Я не касаюсь. Просто пытаюсь понять: они сразу разделили всю толщу или проходили постепенно? В записи это было бы видно?
Вопрос звучал достаточно увлечённо. Я и сам хотел знать ответ, хотя причины интереса пришлось бы объяснять совсем иначе. Холод под рёбрами не усилился настолько, чтобы я мог уверенно связать его с местом. Но я помнил, как свободная Шеай разрезала плиту возле моей ладони. Здесь передо мной стоял результат несравнимо большего усилия — или того же усилия, которому позволили продолжаться.
Зель обернулся, явно собираясь велеть мне замолчать.
Из тёмной полосы у его ноги вышло остриё.
Я успел увидеть только чёрный блеск, направленный к моему животу. Белый кинжал ударил поперёк. Щелчок отдался в ушах, остриё изогнулось и пропало, а Хранитель уже выставил вторую руку, закрывая проход.
Я отступил, но не перенёс вес на заднюю ногу. Вспомнил предупреждение раньше, чем успел испугаться по-настоящему.
— Стой, — сказал Зель. — Теперь сюда. На светлое пятно.
Он дождался, пока я переставлю сапог, и опустил оружие. На кости не осталось заметной царапины. У меня же ладонь так сильно стиснула ремень сумки, что порез под повязкой снова заныл.
— Это из-за меня?
— Защита сработала на тебя. Я просил не приближаться к стенам.
— Ты просил убрать руку.
Он посмотрел мне в лицо. Я услышал собственную придирку и понял, насколько нелепо она прозвучала после того, что он только что сделал.
— Убрал, — добавил я уже тише. — Больше не буду.
Зель ещё немного подержал взгляд, затем повернулся к темноте.
— Вопросы потом. Сначала пройдём.
Я кивнул, хотя он уже не смотрел. Дыхание возвращалось неровно, и мне пришлось дождаться, пока из горла уйдёт желание кашлять. Хранитель выставил кинжал перед собой, проверяя следующую полосу пола. Я следил за его ногами, за тем, как он переносит вес, где задерживает лезвие, какой участок обходит, не пробуя. Всё это следовало запомнить. Если возвращаться придётся одному, белых кинжалов впереди уже не будет.
За спиной ещё оставался узкий кусок солнечного песка. На нём были видны наши следы и тень верблюжьей головы. Я посмотрел последний раз, чтобы удержать в памяти дорогу до выхода, и поставил ногу туда, где только что стоял Зель.
Глава 14. Зал Эха
Свет за спиной ещё держался на стенах, когда я впервые услышал наши шаги впереди.
Зель остановился, и звук оборвался не сразу. Ещё дважды скрипнула подошва, звякнула пряжка; потом наступила тишина, в которой было слышно, как я втягиваю воздух через нос. Хранитель не обернулся. Он стоял, опустив один кинжал остриём к полу, и ждал, пока я сам подойду ближе.
— Здесь полость? — спросил я шёпотом.
Моё последнее слово вернулось справа. Тихое, с неясным окончанием, будто его повторил человек, который не расслышал вопроса.
— Зал Эха, — ответил Зель. — Название запомни. Проверять его не нужно.
В его голосе оставалось раздражение после иглы. Я понимал причину, но от этого не становилось легче идти за чужой спиной, не зная, что именно считать опасным. Ещё у входа он сказал не наступать на тёмные полосы. Теперь под ногами чернело почти всё, а светлая кость в его руках едва помогала различать путь.
— Мне всё равно придётся спрашивать, — сказал я. — Если остановлюсь не там, хуже будет нам обоим.
Он повернулся боком. В таком свете лицо почти исчезло под капюшоном; различались только глаза и узкие светлые линии возле виска. На мгновение я снова увидел в нём незнакомца, рядом с которым опасался остановить верблюда. Завтрак, хлеб, поправленный ремень остались снаружи, слишком далеко для нескольких десятков шагов.
— Спрашивай о том, что нужно сейчас, — сказал он. — Остальное удержи до выхода. Я не могу одновременно следить за печатями и объяснять тебе устройство всего склепа.
— Хорошо. Мне нужен свет. Можно зажечь огонь?
— Не надо. Подожди немного.
Он развёл руки. По вырезанным на кости знакам прошла бледная полоса; я сначала решил, что сзади отразилось солнце. Потом стал виден край его рукава, пыль на пальцах, участок пола возле сапог. Свет не расходился далеко, зато перестал двигаться вместе с отражениями на стене. Вокруг нас появилось небольшое пространство, которое можно было рассмотреть.
— Так лучше?
Я кивнул, затем ответил вслух. Зель уже смотрел под ноги и не мог видеть кивка.
Участок, на котором мы стояли, не был ступенью, хотя издали казался ею. В чёрной поверхности проходила тонкая светлая жила, а перед ней лежала пыль, вытянутая ровным краем. За этой чертой пол уходил вниз, но определить наклон мешало отражение стены. Я попробовал смотреть на сапоги Хранителя. Там, где стоял он, поверхность хотя бы выдерживала человека.
Дальше он пошёл медленнее. Не ставил ногу, пока не проведёт перед собой остриём, иногда задерживался над местом, которое ничем не отличалось от соседнего. Я запоминал остановки, соотнося их с немногими признаками: белёсым пятном в камне, обломком у края прохода, трещиной, похожей на согнутый палец. Сначала это было нетрудно. Потом я заметил второе белёсое пятно и понял, что в темноте способен перепутать их.
— Ты оставляешь защиту открытой? — спросил я. — Или она закрывается сразу за нами?
Зель не ответил, пока не миновал узкую поперечную полосу. Там воздух возле его кинжала дрогнул, как над углями. Только жара я не почувствовал; наоборот, на лбу стало холодно, будто кто-то приложил мокрую ткань.
— Некоторые печати успокаиваются. Другие просто пропускают. Рассчитывать на обратную дорогу по памяти не советую.
— На что тогда рассчитывать?
— Что я вернусь с тобой.
Он сказал это без намерения утешить. Я промолчал. Надеяться, что он выживет, было разумно; строить на этом всё остальное — нет. На следующей остановке я всё-таки запомнил выступ, обойдённый им слева, и то, как далеко он отвёл от стены правую руку.
Снизу тянуло пылью. У неё был сухой, почти мучной запах; казалось, стоит кашлянуть, и она поднимется плотным облаком. Но под подошвами ничего не взлетало. В узких углублениях лежал ровный серый налёт, а посреди прохода камень блестел так, словно его недавно протёрли. Ни мусора, ни обрывка ткани, ни старой кости. Я не мог понять, здесь всегда было настолько пусто или мы шли по месту, где ничто не задерживается.
Ответ хотелось получить немедленно. Пришлось придержать язык.
У первого поворота Зель попросил меня остановиться и поправил собственную сумку. Она мешала ему возле локтя; ремень пришлось провести поперёк груди, чтобы обе руки оставались свободными. Я воспользовался паузой и прижал пальцы к повязке на правой ладони. Ткань была сухой. Боль от сильного хвата уже прошла, оставив неприятное чувство стянутости.