Не отдавай свету
— Сны. — Старуха кивнула, будто соглашаясь. — Сны. Конечно. Ты видишь, как свет убивает. А мы слышим, как внизу просят открыть. Знаешь, что это, девочка? Это одна и та же дверь. Просто ты смотришь на неё сверху, а мы снизу.
Пение на секунду сбилось. Двое сидящих открыли глаза и посмотрели на Ярину. Потом закрыли и снова загудели.
— Откуда вы знаете, что мне снится? — спросила Ярина.
— Я ничего не знаю, — сказала старуха. — Я слепая с рождения. А снов не вижу с тех пор, как из чаши ушла вода. Двадцать лет. — Она похлопала ладонью по камню. — Мне рассказывают. Камень мне рассказывает. Под ним кто-то есть, девочка. Кто-то ждёт. И кто-то идёт к нему с моря. Я слышу шаги. Они далеко. Но идут.
— Кто идёт?
— Тот, кто принесёт ключ, — сказала старуха и отвернулась, будто разговор был закончен. — Иди домой, девочка. Ты замёрзла.
Ярина не заметила, что замёрзла. Вечер был тёплый, с моря тянуло солью и дымом от третьего причала. А у неё дрожали руки.
Путь к Кривой улице лежал мимо главного фонтана. Ярина могла обойти площадь по краю, но не стала: обходить белых значило признать, что они тебя пугают, а её не пугали. Её раздражали. Это разные вещи.
Проповедник как раз закончил и опустил руки. Он был молод, моложе её, с гладким, открытым лицом и светлыми глазами, и, когда Ярина проходила мимо, он посмотрел на неё и улыбнулся. Просто улыбнулся, по-доброму, как улыбаются знакомой. Закатное солнце стояло у него за спиной, низко, над крышами Палаты Весов, и в этом свете его белые одежды казались не белыми, а прозрачными, будто светились изнутри.
Ярина поймала себя на том, что замедлила шаг. Что ей хочется подойти. Спросить что-нибудь. Неважно что. Просто постоять рядом, где тепло.
Она ускорила шаг.
— Сестра, — сказал проповедник ей вслед мягко. — Он и тебя держит. Даже если ты не веришь.
— Спасибо, — сказала Ярина, не оборачиваясь. — Я сама держусь.
Она пошла домой. Не оборачиваясь. За спиной гудели на одной ноте, а у главного фонтана белые снова запели о свете, и два звука сходились над площадью и не смешивались, как масло с водой.
* * *Вдова Роха ещё не спала. Она сидела в аптеке за прилавком, при одной свече, и толкла что-то в ступке.
— Это старая Ама, — сказала она, не поднимая головы, когда Ярина рассказала. — Слепая. Раньше жила у Солёного мыса, гадала на ракушках. Ничего не угадывала, но рыбаки ходили, потому что смешная. Три недели назад перебралась сюда. Говорит, камень зовёт. — Роха пожала плечами. — Сумасшедшая. Но к ней ходят. Больше, чем к тебе, Соль, уж прости.
— Не прощу, — сказала Ярина. — Она бесплатно.
Вдова хмыкнула.
Наверху, в комнате, Ярина зажгла огарок, села за стол и открыла тетрадь. Записала про старуху. Слово в слово, что запомнила. «Одна и та же дверь. Ты смотришь сверху, мы снизу». «Тот, кто принесёт ключ».
Потом записала номер полки и номер тома из архива, ещё раз, крупно.
Потом долго сидела, глядя на огонёк. За окном, во дворе, шуршала крыса. С гавани ещё тянуло дымом. Где-то далеко, у входа в залив, на вельсарских кораблях били склянки, тонко и ровно, как будто там, на кораблях, всё было в порядке.
Ярина подумала, что если она сейчас ляжет, то увидит женщину с шаром. И руку. И услышит «прости». И ей ужасно не хотелось ложиться.
Она легла.
Двери в круглом зале дышали тихо, как всегда. Женщина в сливовом стояла посреди зала с синим шаром в руках и смотрела на золотую дверь. Но на этот раз, перед тем как она повернулась к двери и потянула за ручку, она повернула голову. В другую сторону. Туда, где стояла Ярина. Туда, где Ярина всегда стояла все двадцать лет, без горла и без тела, и откуда смотрела.
Синие глаза посмотрели прямо на неё.
И женщина приложила палец к губам.
Глава четвёртая
Лоскут
Рена Тарвес. «Неверная», Блуждающее море. Двадцать шестой день после вспышки.Остров пришёл на рассвете, как приходят пьяные гости, без приглашения и с той стороны, откуда не ждали.
Рена проснулась от того, что «Неверная» перестала качаться. Не остановилась: шхуна шла под одним гротом, тихо, вполветра, как Рена и велела с вечера. Перестала качаться. Как будто под килем вместо воды вдруг оказалось масло. Рена знала это ощущение. Она села в койке, нашарила сапоги, натянула их на босу ногу и выбралась на палубу, ещё не проснувшись толком, на одной злости.
Над водой стоял туман, низкий, по колено мачтам. Вахтенный Пеппи, мальчишка лет пятнадцати, висел на вантах и смотрел на правый борт с открытым ртом. У руля стоял Квинт, штурман, длинный и унылый, как мокрая верёвка, и тоже смотрел на правый борт, только рот у него был закрыт, потому что Квинт был старше и уже знал, что открытым ртом ничего не исправишь.
Рена посмотрела на правый борт.
Из тумана, в полукабельтове, медленно, с достоинством, выплывал остров. Небольшой, шагов триста в длину. Скалистый. На макушке три кривые сосны и развалины чего-то, что было когда-то сторожевой башней, а может, часовней, с моря не разобрать. Под островом вода не плескалась, не била в камни, как бьёт о любой нормальный берег. Вода лежала вокруг острова ровно, гладко, и остров плыл по ней, как плывёт по пруду упавшая доска. Медленно поворачиваясь.
— Кто его звал? — спросила Рена.
— Никто, капитан, — сказал Квинт. — Его нет на карте.
— Его нигде нет на карте, Квинт. Это бродяга.
— Его нет на нашей карте. На утренней.
Рена посмотрела на него. Квинт смотрел на остров. У Квинта был талант видеть всё плохое за три часа до того, как оно случится, и неумение радоваться, когда плохое проходило стороной. Рена держала его за первое и терпела за второе.
— Он нас не тронет, — сказала она. — Бродяги никого не трогают. Им некогда, они гуляют. Убери рулевое на два румба влево и пусть себе плывёт. Пеппи, закрой рот, муха залетит. На этом острове живут мухи размером с твою голову.
Пеппи закрыл рот и посмотрел на неё с ужасом. Рена ухмыльнулась. Она понятия не имела, кто живёт на бродячих островах, но Пеппи был новенький, а новеньких полагалось пугать, пока они не начнут пугаться сами, без помощи.
«Неверная» медленно отвалила влево. Остров проплыл мимо. Когда он был ближе всего, Рена разглядела на камне у воды верёвку. Старую, гнилую, привязанную к ржавому кольцу. Кто-то когда-то швартовался к этому острову. Когда он ещё стоял на месте.
Она отвернулась.
* * *Блуждающее море начиналось за мысом Последней Надежды, к западу от вельсарского побережья, и тянулось на юг до самого Тиресса. Раньше, говорили старики, здесь было просто море, с течениями, которые знал каждый лоцман, с островами, которые стояли, где им положено, и с портами, которые находились там, где их оставили. Потом, лет сорок назад, говорили старики, что-то случилось. Одни говорили, что умер бог морей. Другие говорили, что бог морей обиделся. Третьи говорили, что старики врут, потому что стариков никто не слушает, а так хоть послушают.
Рена не знала, кто прав. Она знала, что в Блуждающем море течения меняются раз в неделю, а иногда раз в день. Что острова плывут. Что маяк, который вчера стоял на юге, завтра может оказаться на севере, а может не оказаться нигде. Что обычные карты здесь годятся только на растопку, а лоцманы, которые берутся водить корабли по памяти, водят их недолго.
И что у неё есть лоскут.
Она спустилась в каюту, заперла дверь, села на койку и вытащила его из-за пазухи. Лоскут висел у неё на шее на кожаном шнурке, в маленьком мешочке из тюленьей кожи, сшитом ещё матерью. Восемнадцать лет она его не снимала. Только мыла иногда шнурок, когда тот начинал пахнуть.
Сам лоскут был размером с ладонь. Тонкий, вроде пергамента, только мягче, и цвета не жёлтого, как пергамент, а серо-голубого, как вода в пасмурный день. Края неровные, будто его оторвали от чего-то большего. На нём были линии. Чёрные, тонкие, как волос, они изображали берега, мысы, отмели. И они двигались.
Не так, чтобы это было видно глазом. Если смотреть на лоскут, линии стояли. Но если отвернуться и посмотреть снова через час, береговая линия у мыса Последней Надежды оказывалась на волос левее. А через день остров, который был у верхнего края, мог уехать к нижнему. Лоскут показывал не то, как было. Лоскут показывал, как есть. Сейчас.
Мать говорила, что это кусок карты бога. Рена в детстве верила. Потом перестала. Потом, когда остров Сель ушёл в туман и не вернулся, а лоскут на её шее был единственным, что показывало, где он теперь, она решила, что неважно, чей это кусок. Важно, что он показывает.
Сель была внизу, у самого края. Крошечная точка, обведённая узелком: мать нарисовала этот узелок пальцем, обмакнув палец в золу, восемнадцать лет назад, на пристани, когда отдавала Рене лоскут. «Это мы, — сказала мать. — Чтобы ты нашла дорогу домой». Рена тогда засмеялась. Шестнадцать лет, первый рейс, юнгой на чужом корабле, до Тиресса и обратно, три месяца. Она смеялась, а мать смотрела на неё серьёзно, и Рена подумала, что мать просто волнуется, как все матери.
Через три месяца она вернулась. В заливе, где стояла Сель, была вода.
Узелок из золы давно выцвел, но ещё был виден. Точка Сели бродила по лоскуту, как остров по морю, медленно, по своим непонятным путям, то ближе к краю, то дальше. Однажды, лет пять назад, точка подошла так близко к курсу «Неверной», что Рена трое суток гоняла шхуну по туману, не спала, сорвала голос и чуть не посадила команду на мель. Острова она не нашла. Точка ушла.
Рена смотрела на лоскут.
Сель была на месте. Внизу, у края, далеко на юго-западе, куда ходить не стоило.
А наверху, у правого верхнего угла, там, где лоскут кончался рваным краем, было пятно.
* * *Пятно появилось двадцать шесть дней назад. Рена помнила точно, потому что в ту ночь «Неверная» стояла на якоре у острова Крюк, и весь экипаж был на палубе, когда свет пошёл в точку. Все смотрели в небо. Рена тоже смотрела. А потом почувствовала, как у неё на груди, в мешочке из тюленьей кожи, что-то стало тёплым. Как будто к коже приложили ладонь.
Она тогда спустилась в каюту, вот как сейчас, и достала лоскут. Наверху, у рваного края, появилась точка. Не чёрная, как линии. Тёмная, но с отливом, как у воронова крыла. Маленькая, меньше Сели. И Рена откуда-то знала, хотя на лоскуте не было ни надписей, ни сторон света, что это Кордар. Глубоко, далеко от берега, где-то среди равнин.
Она смотрела на эту точку две недели. Точка не двигалась. Острова вокруг неё двигались, берега ползли, а точка стояла, как вбитый гвоздь. Рена решила, что это какое-то кордарское колдовство, которое её не касается, и почти перестала смотреть.
Три дня назад точка нагрелась.
Рена проснулась ночью от того, что мешочек на груди горячий. Не тёплый, как в ночь вспышки. Горячий, как кружка с травяным отваром, если долго держать её в ладонях. Она вытащила лоскут. Точка у рваного края светилась. Еле заметно, тускло, как уголёк в золе. А от неё к Сели, через весь лоскут, наискось, тянулась линия. Тонкая, тоньше волоса, тоньше всех остальных линий. Не берег и не отмель. Путь.
Лоскут никогда раньше не рисовал путей. Он рисовал берега. Пути Рена прокладывала сама.
Линия шла от точки в Кордаре к побережью, к мысу, который Рена узнала по форме: мыс Соли, за ним Солёная Гавань. От Солёной Гавани линия выходила в море, петляла между бродячими островами, обходила стороной Штиль Мёртвых, который на лоскуте был пустым гладким пятном, где не было ни одной линии, и шла на юг, через всё Блуждающее море, к самому краю лоскута. К Сели.
Рена смотрела на это до утра.
С тех пор она смотрела каждые два часа. Линия не исчезала. Точка в Кордаре светилась. А сегодня утром, когда бродяга выплыл из тумана, Рена поняла, что точка сдвинулась. Чуть-чуть. На ширину ресницы. Не к морю. Пока нет. Но с места.
Гвоздь вытащили.
* * *Она поднялась на палубу к полудню. Туман сошёл, море было серое, спокойное, с длинной мёртвой зыбью с юга. Бродяги не было видно. Матросы сидели у фальшборта и чинили сеть, хотя сетью «Неверная» не ловила уже лет пять, но Рена считала, что матросы, которые ничего не делают, начинают думать, а матросам думать вредно.
У грот-мачты стоял Тур.
Тур был огромный. Не толстый, а именно огромный: на голову выше самого высокого человека, которого Рена знала, и вдвое шире в плечах. Руки у него были как весла, лицо как у статуи, которую начали рубить из камня и бросили на полпути. Он был с Сели. Он был единственным, кроме Рены, кто был с Сели и не ушёл в туман вместе с островом, потому что в тот день, когда остров ушёл, Тур, тогда ещё мальчишка, ловил рыбу на дальней отмели, и его лодку просто не взяли с собой. Он увидел, как остров уплывает. Он грёб за ним до ночи. Потом его подобрали вельсарские рыбаки. Он не говорил об этом никогда. Он вообще почти не говорил.
Рена подошла к нему и встала рядом, глядя на море.
— Груз, — сказала она тихо.
— Сдадим завтра, — сказал Тур. Голос у него был низкий и редкий, как колокол, в который звонят по большим праздникам. — В Ветлах. Как договаривались.
Груз был под солёной треской, в трюме. Шестьдесят ящиков наконечников для арбалетных болтов, кованых в Вельсаре, для Союза Вольных Земель, который с Вельсарой воевал. Рена считала это хорошей шуткой. Вельсарские кузнецы продавали железо через третьи руки, вельсарские корабли бросали горшки на Ордис, а «Неверная» под вельсарским флагом везла наконечники, которыми Союз будет стрелять в вельсарцев. Все были в выигрыше, кроме тех, в кого попадут. Рену это не касалось. Она возила грузы, а не войну.
— После Ветлов, — сказала она, — идём на север.
Тур помолчал. Потом повернул голову и посмотрел на неё сверху вниз.
— На север куда?
— В Солёную Гавань.
Тур молчал долго. Рена ждала. Она знала, что он скажет, и знала, что он скажет это одним словом.
— Зачем, — сказал Тур.
Рена расстегнула ворот, вытащила мешочек и вложила его в огромную ладонь боцмана, как вкладывают в руку ребёнка птенца. Тур держал его, не открывая. Потом открыл. Посмотрел.
Он смотрел долго. Его лицо, как всегда, ничего не выражало. Только пальцы, держащие лоскут, чуть-чуть дрогнули, когда он нашёл тонкую линию, идущую от Кордара к Сели.
— Дорога, — сказал Тур.
— Дорога.
— Домой.
— Не знаю. — Рена забрала лоскут, сложила, сунула обратно в мешочек. — Может быть. А может, она ведёт к той штуке в Кордаре, и Сель тут ни при чём, просто лоскут не умеет рисовать путь, который никуда не ведёт. Я не знаю, Тур. Но за восемнадцать лет он ни разу не рисовал путей. А теперь рисует. И путь кончается у Сели.
Тур снова стал смотреть на море.
— Команда не пойдёт, — сказал он.
— Команда пойдёт, куда я скажу.
— Кордар воюет с нами.
— Кордар воюет с Вельсарой. Мы с ним не воюем. Мы с ним торгуем. В Солёной Гавани никто не смотрит на флаги, ты сам знаешь. Там смотрят на деньги.
— Осень, — сказал Тур.
Это было уже третье слово подряд, и Рена поняла, что он и правда беспокоится. Осенние шторма в Блуждающем море начинались через месяц, иногда раньше. Ходить к Кордару через пролив в шторма было всё равно что ходить по канату через пропасть с завязанными глазами. Можно. Один раз.
— Успеем, — сказала Рена. — До Ветлов день. От Ветлов до Солёной Гавани, если лоскут не врёт и течения не сойдут с ума, дней пять. Возьмём ту штуку, кто бы её ни держал, и обратно. До штормов.
— А если штука не продаётся.
Рена усмехнулась.
— Всё продаётся, Тур. Просто цена разная.
Тур ничего не ответил. Он стоял у мачты, огромный, неподвижный, и смотрел на море. Рена знала, что это значит. Это значило «да».
* * *Таможенный куттер показался после полудня, с наветренной стороны, и Рена увидела его раньше, чем Пеппи на вантах успел крикнуть. Узкий, быстрый, с косым парусом цвета ржавчины и с гербом на парусе: серебряная чаша весов на синем. Не флот. Дом Вандерграф. В Вельсаре торговые дома держали собственные таможни, и это было удобно всем, кроме тех, кого досматривали.
— Убрать грот, — сказала Рена. — Лечь в дрейф. Улыбаться.
— Капитан… — начал Квинт.
— Улыбаться, Квинт. Ты умеешь, я однажды видела.
Куттер подошёл борт к борту. Через фальшборт перемахнули четверо: трое матросов с дубинками и офицер. Офицер был молодой, гладко выбритый, в синем камзоле с серебряными пуговицами, и держался так прямо, будто ему в спину вставили линейку. Рена таких любила. Такие верили в правила и поэтому не догадывались, что правила тоже можно купить.
— Капитан Тарвес, — сказал офицер, сверившись с какой-то бумагой. — «Неверная». Порт приписки Кормовая Скала. Груз?
— Треска, — сказала Рена. — Солёная. Для Ветлов. Ветлы любят треску, у них своя не ловится, у них море теперь пресное через день.
— Ветлы — княжество Союза.
— Союз тоже ест, господин офицер. Даже когда воюет.
Офицер поморщился, но кивнул матросам. Двое спустились в трюм. Рена слышала, как они там двигают бочки. Она стояла, сложив руки на груди, и улыбалась так, как улыбаются капитаны, у которых в трюме только треска. Она умела это делать, не думая. Тур стоял у грот-мачты и смотрел на офицера сверху вниз. Офицер старался на Тура не смотреть.
Матросы вылезли из трюма, отряхиваясь. Один сморщил нос и сказал: «Треска, господин». Второй кивнул. Ни один из них не полез под второй ряд бочек. Никто никогда не лез под второй ряд, потому что для этого нужно было вытащить первый, а первый ряд вонял.
Офицер сделал пометку в бумаге.
— Пошлина за проход через воды дома, — сказал он. — Четыре марки.
— Четыре? В прошлом месяце было две.
— В прошлом месяце не было вспышки.
Рена отсчитала четыре марки и, подумав, положила сверху пятую.
— За скорость, — сказала она.
Офицер посмотрел на пятую марку так, будто она была дохлой рыбой. Потом взял. Рена почувствовала к нему что-то вроде нежности: правила у него были, но не железные.
Он уже повернулся уходить, когда что-то вспомнил и обернулся.
— Капитан, — сказал он другим тоном, менее прямым. — Дом Вандерграф скупает старые карты. Любые. Особенно морские. Особенно странные. — Он запнулся, будто ему было неловко повторять чужие слова. — Если попадётся что-нибудь, что… ведёт себя необычно. Дом хорошо платит. Картографическая палата в Кормовой Скале, спросить мастера Адальберта.
— Странные карты? — Рена подняла брови. — Господин офицер, у меня все карты странные. Я их покупаю у пьяных лоцманов. Половина нарисована на салфетках.
Офицер чуть покраснел.
— Мне велено передавать всем капитанам, — сказал он. — Я передал.
Он перемахнул обратно через фальшборт. Куттер отвалил, поставил свой ржавый парус и ушёл на север, легко, быстро, как ласточка. Рена смотрела ему вслед, пока он не стал точкой.
У неё на груди, под рубахой, мешочек из тюленьей кожи был тёплым.
— Им тоже кто-то нарисовал, — сказал Тур за её спиной.
Рена не ответила. Она стояла и думала о том, что дом Вандерграф просит капитанов приносить странные карты не вчера и не неделю назад, а, судя по тому, как устало говорил офицер, уже давно. Двадцать шесть дней, например.
— Поднять грот, — сказала она. — Курс на Ветлы.
* * *Команде она сказала вечером, когда сдали вахту и все собрались на баке ужинать. Их было восемь, не считая её и Тура. Кок, бабка Сорель, которая была на «Неверной» дольше Рены и которую никто никогда не видел трезвой и никто никогда не видел пьяной. Квинт. Пеппи. Братья Марно, близнецы, которых Рена так и не научилась различать и поэтому звала обоих «Марно». Однорукий Феликс, бывший вельсарский морпех, который потерял руку под Ордисом и не держал на Ордис зла. И двое наёмных из Кормовой Скалы, взятых до Ветлов. Хорошая команда. Жадная, злая, верная до тех пор, пока платят. Рена платила.
Она сказала коротко. Сдаём груз в Ветлах, берём плату, идём в Солёную Гавань. Там есть товар. Какой, она пока не знает. Знает, что дорогой.
Повисла тишина. Бабка Сорель хлебнула из кружки. Пеппи посмотрел на всех по очереди, не понимая, почему все замолчали.
— В Кордар, — сказал Квинт.
— В Солёную Гавань.
— Это Кордар, капитан.
— Это контрабандный порт, Квинт. Ты там был трижды. В последний раз ты там напился и спал под пристанью, и тебя будили кордарские стражники, и ты им продал свои сапоги, чтобы тебя не арестовали.
Кто-то засмеялся. Квинт покраснел, но не сдался.
— Тогда не было войны на море, — сказал он. — Тогда Вельсара не стояла у Ордиса. Сейчас в Солёной Гавани каждый вельсарский корабль под подозрением. Нас задержат. Груз конфискуют, а нас отправят в Каменный Трон на допрос. А оттуда, капитан, не возвращаются.
— Груза у нас не будет, мы его сдадим в Ветлах. А мы будем честными торговцами, пришли за солью. Там у всех соль.
— А осень?
— Успеем.
— А если нет?
Рена посмотрела на него. Квинт выдержал взгляд. Это было смело. Рена это ценила.
— Если нет, Квинт, — сказала она весело, — то ты умрёшь в шторм, а не на берегу от тоски. Это лучше. Я тебе обещаю.
Опять засмеялись. Но не все. Близнецы Марно переглянулись. Феликс смотрел в миску. Бабка Сорель хлебнула ещё.
— Что за товар, капитан? — спросил кто-то из темноты. Рена не разглядела кто.
— Такой, за который нам заплатят столько, что вы до конца жизни будете возить только апельсины, — сказала она. — И пить их сок. С ромом.
— А если не заплатят?
— Тогда я продам вас кордарцам по одному. Пеппи пойдёт первым, он молодой, за него больше дадут.
Пеппи побледнел. Все засмеялись. Даже Квинт.
Рена встала.
— Голосовать не будем, — сказала она. — Это не республика. Кто хочет сойти, сойдёт в Ветлах. С полной долей за этот рейс. Без обид. Кто останется, получит двойную за следующий. — Она помолчала. — Тур остаётся.
Это была её последняя карта, и она её выложила, не глядя. Тур стоял у неё за спиной, огромный, в тени фок-мачты, и молчал. Он ничего не сказал. Ему не нужно было.
Команда смотрела на него. Потом на неё. Потом друг на друга.
— Апельсины, — сказала бабка Сорель задумчиво. — Я апельсинов не ела лет двадцать.
— Будешь есть, — сказала Рена.
— Ну, раз апельсины, — сказала бабка Сорель и протянула кружку, чтобы ей налили.
Ей налили. Потом налили остальным. Потом кто-то затянул песню, старую, про моряка, который женился на русалке и всю жизнь потом жаловался на рыбный запах в постели. Квинт ушёл на ют и встал у руля, хотя была не его вахта. Рена видела, как он стоит там один, длинный и унылый, глядя на север.
Она не стала к нему подходить. Квинт уйдёт в Ветлах. Или не уйдёт. Квинт всегда сначала уходил, а потом возвращался.
* * *Ночью она снова достала лоскут.
Точка в Кордаре светилась. Тускло, как уголёк. Она сдвинулась ещё на волос, Рена была почти уверена. Линия от неё тянулась к мысу Соли, оттуда в море, петляла между бродягами, обходила гладкое пустое пятно Штиля Мёртвых и уходила на юг, к Сели.
Рена лежала в койке, держа лоскут перед лицом, и смотрела на точку.
— Кто ты такой? — спросила она шёпотом.
Точка, разумеется, не ответила. Но лоскут в ладонях был тёплый, тёплый, как живой, и Рене на мгновение показалось, что под пальцами что-то бьётся. Слабо. Ровно. Как сердце маленького зверька, который спрятался в норе и ждёт, когда пройдёт охотник.
Она сложила лоскут, спрятала его в мешочек, мешочек под рубаху, и легла на спину, глядя в тёмный потолок каюты, по которому шли отсветы фонаря с палубы.
Восемнадцать лет. Двенадцать из них она гоняла «Неверную» по Блуждающему морю, возила всё, что платило, врала всем, кто спрашивал, и смеялась над теми, кто верил. Восемнадцать лет она ни разу не позволила себе думать, что Сель можно найти. Потому что если думать, что можно, то каждый день, когда не нашла, становится днём, когда проиграла. А так она не проигрывала. Она просто возила грузы.
Теперь лоскут нарисовал дорогу.
Она вспомнила Сель такой, какой оставила её в шестнадцать. Одна улица, кривая, от пристани к маяку. Маяк белёный, с красной полосой, которую каждую весну подкрашивал отец Тура. Сети на кольях, сушатся. Запах водорослей, дыма и смолы. Мать на пристани, в синем платке, с пальцем, чёрным от золы. Собака Кнопка, которая всегда провожала лодки до конца пирса и лаяла им вслед, пока не скроются. Восемнадцать лет. Кнопка давно умерла бы от старости. Если там, куда ушёл остров, вообще бывает старость.
Рена закрыла глаза и сказала себе, что идёт за товаром. Что товар дорогой. Что продаст его тому, кто больше заплатит, а на деньги купит новый грот, потому что старый уже весь в заплатах. Что Сель тут ни при чём.
Она очень хорошо умела врать. Всем.
Наверху, на юте, Квинт тихо и фальшиво насвистывал песню про русалку. «Неверная» шла на юг, к Ветлам, под одним гротом, вполветра, и море под ней было обычное, живое, качалось. Где-то за кормой, в темноте, плыл бродячий остров с тремя кривыми соснами и гнилой верёвкой у воды.