Чужая вина

Глава 3. Служебный вход

На Мост меченых пускали только пешком.

Глеб знал это всю жизнь, как знал, что зимой Ладь встаёт, а весной ломается, но никогда раньше не проверял сам. Он вообще никогда не был на Верху. Лицеистов возили туда раз в год, в День Согласия, на экскурсию: автобусом через КПП, потом строем по набережной, потом в Музей Смуты, где под стеклом лежали ржавые винтовки и пожелтевшие листовки, и обратно. Глебу тогда было двенадцать, у него было уже девять черт, и на КПП их всех построили у автобуса и проверили запястья по списку. Это заняло два часа. Экскурсия заняла полтора.

Теперь он шёл сам, с вещмешком на плече, по пешеходной дорожке левого края, и у него в кармане лежал пропуск: картонная карточка с фотографией, сделанной утром в комендатуре Затона, и красной печатью. Временный пропуск. Восстановительная служба. Действителен до 01.12.40. Предъявлять по требованию.

Мост вблизи был больше, чем казался с берега. Фермы уходили вверх, как рёбра огромного зверя, клёпаные, крашенные в серо-зелёный цвет, местами облупившиеся до ржавчины. Под ногами гудел настил. Мимо, по проезжей части, шли машины с верхними номерами, грузовики с Сортировки, трамвай без пассажиров, перегоняемый в депо. Ветер с реки был холодный, сырой, и пах водой и мазутом. Глеб шёл и считал опоры, и на третьей поймал себя на том, что смотрит на заклёпки.

Посередине Моста, там, где начинался поздний пролёт, висел экран. Вблизи он оказался не белым, а серым, из грубого полотна, натянутого на стальную раму, грязного по краям. Ночью на него светили проектором с крыши будки КПП, а днём он был просто тряпкой, и ветер его надувал, как парус. Под экраном рабочие в оранжевых жилетах строили помост. Пахло свежей сосновой доской. На помосте стоял человек с рулеткой и громко ругался в мегафон, что ступени должны быть шире, чтобы председатель не споткнулся.

Глеб остановился и посмотрел на помост.

Через десять недель он будет стоять здесь. Вот здесь, на этих сосновых досках. И она будет стоять напротив.

— Не задерживаемся, — сказал кто-то сбоку. — Проходим, проходим.

Сержант СП в серой шинели стоял у перил и смотрел на него, держа руки за спиной. Глеб пошёл дальше.

На правом конце Моста был второй КПП, верхний, и там его остановили. Это он тоже знал. Нижний КПП проверял тех, кто шёл в Низ, а верхний тех, кто шёл на Верх. Нижний был так, для порядка. Верхний был настоящий.

— Рукав, — сказал дежурный, не поднимая головы.

Глеб закатал левый рукав. Дежурный, молодой, с прыщавой шеей, посмотрел на черты, потом на пропуск, потом снова на черты, шевеля губами. Считал. Глеб стоял и ждал. За его спиной выстроилась очередь: две женщины с корзинами, видимо, прислуга, старик с ящиком инструментов, девочка лет пятнадцати в форме горничной. Все с закатанными рукавами. Все молча.

— Двадцать три, — сказал дежурный и поднял на него глаза. — Это ты, что ли? Ростовский?

— Я.

— Иди ты. — Дежурный оглянулся на напарника. — Слышь, Коля. Это Ростовская спина. Которую на Юбилей.

Напарник подошёл, посмотрел. Оба смотрели на Глеба с откровенным любопытством, как смотрят на экспонат в Музее Смуты.

— Двадцать три, — сказал напарник уважительно. — Это ж сколько она накуролесила, а?

— Мне пройти можно? — спросил Глеб.

— Можно, можно. — Дежурный шлёпнул печатью по пропуску. — Тебя там встречают.

Встречал его сержант Зотов.

Зотов стоял у машины, сразу за шлагбаумом. Невысокий плотный человек лет тридцати пяти, с короткой шеей и лицом таким же серым, как шинель. Он не протянул руки, не поздоровался. Он посмотрел на Глеба, на его вещмешок, на его ботинки, долго посмотрел на его левую руку, которую Глеб ещё не успел опустить, и сказал:

— Рукав опусти.

Глеб опустил.

— На Верху меченые ходят с опущенным, — сказал Зотов. — Тут не принято смотреть. Запомни.

— Запомню.

— Садись назад.

Ехали недолго. Машина поднималась от Моста по широкой улице, мощённой серым камнем, мимо особняков с садами, мимо чугунных оград, мимо фонтанов, в которых плавали жёлтые листья. Деревья здесь были старые, высокие, липы и клёны, и под ними гуляли люди. Люди с Верха. Глеб видел их раньше только издали и на экране: в кинохронике, в рекламе, на плакатах. Теперь они шли совсем близко, за стеклом машины, женщины в светлых пальто, мужчины в шляпах, дети с воздушными змеями. У всех были открытые запястья. Даже у детей. Даже у маленькой девочки лет пяти, которая сидела на плечах у отца и держалась за его уши: на её запястье болталась красная ленточка, и Глеб почему-то не мог оторвать от неё глаз.

— Не пялься, — сказал Зотов, не оборачиваясь.

Глеб отвернулся.

Нагорная улица была на самом верху, почти под собором. Дом номер семь стоял в глубине сада, за кованой оградой, белый, двухэтажный, с колоннами и высокими окнами, с балконом, увитым виноградом. Виноград уже покраснел. Машина проехала мимо главных ворот и свернула в переулок, к калитке в заборе, за которой виднелся хозяйственный двор: поленница, сарай, бельевые верёвки.

— Служебный вход, — сказал Зотов. — Ходишь только здесь. Через парадное нельзя. В комнаты хозяев без вызова нельзя. На второй этаж нельзя. Из дома после десяти нельзя. За ворота без меня нельзя. Если что-то из этого нарушишь, я узнаю. Если я узнаю, ты вернёшься на Гору досиживать. Вопросы?

— Нет.

— Хорошо. — Зотов впервые посмотрел ему прямо в глаза. Глаза у него были светлые, почти бесцветные. — Я двенадцать лет в Службе. Я видел много спин. Знаешь, что я про вас думаю?

Глеб молчал.

— Что вы все одинаковые, — сказал Зотов. — Сначала вы тихие. А потом вам что-нибудь в голову приходит. Так вот. Чтоб тебе ничего в голову не приходило. Понял?

— Понял.

— Иди.

Кухня Ростовых была больше, чем вся квартира Ярцевых на Кирпичной.

Она была в полуподвале, с окнами под потолком, через которые было видно ноги проходящих по саду, с огромной плитой, с медными кастрюлями на крюках, с длинным дубовым столом посередине, исцарапанным ножами за много лет. Пахло хлебом, луком и чем-то сладким, корицей, кажется. У плиты стояла женщина.

Ей было за шестьдесят. Маленькая, широкая, с короткими сильными руками и седыми волосами, убранными под косынку. Она помешивала что-то в кастрюле и не обернулась, когда он вошёл.

— Ярцев? — сказала она.

— Да.

— Шапку сними. Ты на кухне.

Глеб снял кепку.

— Вещи туда. — Женщина махнула деревянной ложкой в сторону узкой двери в углу. — Там гладильная. Твоя теперь. Кровать есть, одеяло есть, полка есть. Окно маленькое, но открывается. Если холодно, скажешь, дам второе одеяло. Туалет и умывальник по коридору налево, это для прислуги. Мыться в котельной, там душ, горячая вода по вторникам и пятницам. Сядь.

Он сел на край лавки у стола. Женщина наконец обернулась.

Лицо у неё было круглое, морщинистое, с маленькими быстрыми глазами, тёмными, как изюм. Она долго смотрела на него. Потом поставила перед ним миску, налила из кастрюли и положила рядом ломоть хлеба толщиной в два пальца.

— Ешь.

— Спасибо, я...

— Ешь, я сказала. Худой как жердь. Тебя на Горе что, вообще не кормили?

— Кормили.

— Видно, как кормили. — Она села напротив и смотрела, как он ест. В миске была густая похлёбка с мясом, с картошкой, с перловкой. Глеб не ел такого год. Он старался есть медленно и не мог. — Меня зовут Марфа Ильинична. Можно Марфа. Я тут тридцать два года. С Песков я, с Береговой. Хозяйку ещё девочкой помню, когда её хозяин только привёз. Мирославу Константиновну пелёнками помню.

— Вы с Песков?

— А что, по мне не видно? — Марфа фыркнула. — Тут вся прислуга с Низа. Кто ж ещё пойдёт. Садовник с Сортировки. Прачка с Затона. Шофёр с Кирпичной, Колька Кузьмин, может, знаешь.

— Знаю. Он моему отцу двоюродный брат.

— Вот. Видишь. — Марфа покивала. — Все свои. Ты не думай. Тут тебя никто не тронет. Хозяин у нас человек спокойный, хозяйка строгая, но не злая. Сержант этот... — она понизила голос, — сержант тот ещё индюк, но ты на него внимания не обращай. А Мирослава Константиновна...

Она замолчала.

— Что Мирослава Константиновна? — спросил Глеб.

Марфа посмотрела на него долгим взглядом.

— Ешь, — сказала она. — Сам увидишь.

Хозяйку он увидел через час. Она спустилась на кухню сама, что, судя по тому, как вскочила Марфа, случалось нечасто. Глеб тоже встал.

Инга Ростова была высокой, светловолосой, в сером шерстяном платье, очень простом и, видимо, очень дорогом. Она остановилась в дверях и посмотрела на него, и он вдруг почувствовал, что его рассматривают совсем не так, как рассматривали дежурные на КПП и сержант Зотов. Те смотрели на черты. Она смотрела на него. На лицо, на плечи, на руки, на то, как он стоит.

Потом взгляд её всё-таки опустился на его левую руку. Рукав был опущен. Но она смотрела на рукав так, будто видела сквозь ткань.

— Здравствуйте, Глеб, — сказала она.

— Здравствуйте.

— Меня зовут Инга Сергеевна. Я надеюсь, Марфа Ильинична вас накормила.

— Да. Спасибо.

— Хорошо. — Она помолчала. Странно помолчала: так молчат, когда хотят что-то сказать и в последний момент передумывают. — Если вам что-то понадобится, скажите Марфе. Или мне. Не стесняйтесь.

— Хорошо.

Она ещё секунду постояла, глядя на него. Потом повернулась и ушла. На её запястьях, когда она поднимала руку к перилам лестницы, блеснули широкие серебряные браслеты.

— Ну, — сказала Марфа, когда шаги наверху стихли. — Вот это да.

— Что?

— Она сюда шесть лет не спускалась. — Марфа покачала головой и вернулась к плите. — Шесть лет, с тех пор как старая хозяйка умерла. Ну-ну.

Хозяин принял его вечером в кабинете.

Это было нарушение правила «на второй этаж нельзя», но Зотов сам отвёл его туда, по боковой лестнице, через коридор, устланный ковром таким толстым, что ноги проваливались по щиколотку. На стенах висели картины: реки, мосты, корабли. На одной Глеб узнал Мост Согласия, ещё старый, до Смуты, весь целиком, с одинаковыми пролётами. Он замедлил шаг, Зотов толкнул его в спину.

Кабинет был большой и тёплый. Камин, книги до потолка, тяжёлые шторы, письменный стол размером с кровать. Над столом лампа под зелёным абажуром. В углу, за креслом, стоял сейф, старый, зелёный, с латунной ручкой и колесом кодового замка. Глеб заметил его машинально, и тут же заставил себя не смотреть.

Константин Аркадьевич Ростов встал из-за стола, когда они вошли. Он был невысокий, ниже, чем Глеб себе представлял, худощавый, с аккуратной седеющей бородкой и в очках без оправы. Он вышел из-за стола и протянул руку.

Глеб смотрел на руку.

Это была обычная рука. Сухая, с длинными пальцами, с обручальным кольцом. Рука, которая подписала его красную черту. Рука, которая восемь лет подписывала каждый его перенос, потому что Главный регистратор подписывает все переносы своей дочери лично, так полагается. Глеб это знал. Он видел эту подпись двадцать три раза, на каждом протоколе, который зачитывали на Площади. Аккуратная, разборчивая. К. Ростов.

Рука висела в воздухе.

Глеб пожал её.

— Спасибо, что согласились, — сказал Ростов. — Садитесь. Сержант, оставьте нас, пожалуйста.

Зотов, кажется, хотел возразить, но промолчал и вышел. Ростов сел в кресло у камина и показал Глебу на второе. Глеб сел на край.

— Вам, наверное, странно здесь, — сказал Ростов.

— Да.

— Это понятно. — Ростов снял очки, протёр их платком и снова надел. — Я не буду говорить много. Я знаю, что вы обо мне думаете. Это тоже понятно, и я не жду, что вы перемените своё мнение за девять недель. Я хочу сказать вам только одно. Когда вы будете стоять на Мосту, на вас будут смотреть два берега. Миллион человек, может быть. И Низ будет смотреть на вас и думать: значит, можно. Значит, есть выход. Значит, моё дитя, которое пойдёт на Отбор, не обречено. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Это не ради меня. И не ради моей дочери, хотя для неё это тоже важно, больше, чем она сейчас думает. Это ради них. — Ростов кивнул на окно, за которым, внизу, за рекой, мерцал Низ. — Сорок лет назад на этом Мосту люди стреляли друг в друга. Мой отец там был. Он видел, как с обоих концов Моста строчили пулемёты, а посередине лежали мёртвые, и их было столько, что по ним можно было перейти реку. Это не фигура речи. Он мне рассказывал. Согласие остановило это. Статья девятая остановила. Вы можете её ненавидеть, у вас есть на это право. Но она работает.

Глеб молчал. Ростов смотрел на него, ждал. Потом слегка улыбнулся.

— Вы не согласны.

— Мне не положено соглашаться или не соглашаться, Константин Аркадьевич. Мне положено нести.

Ростов чуть приподнял брови.

— Вас хорошо учили в Лицее.

— Меня учили на Площади.

Ростов кивнул, будто это был ответ, которого он ждал, и даже, может быть, хотел. Поднялся. Разговор был окончен.

— Ещё одно, — сказал он, когда Глеб был уже удвери. — Моя дочь. Ей очень тяжело. Ей тяжело весь этот год. Она... — Он помедлил. — Она очень переживает. Из-за того мальчика. Из-за вас. Я прошу вас. Будьте с ней... — он поискал слово, — бережны. Насколько сможете.

Глеб обернулся.

— Бережен, — повторил он.

— Да.

— С ней.

— Я понимаю, как это звучит.

— Нет, Константин Аркадьевич, — сказал Глеб. — Я думаю, не понимаете.

Он вышел. Зотов ждал за дверью и смотрел на него с подозрением, и всю дорогу по коридору, мимо картин с кораблями и мостами, Глеб чувствовал спиной его бесцветный взгляд.

В девять вечера Марфа отправила его в котельную.

— Колонка опять барахлит, — сказала она. — Котёл там старый, ещё до хозяина ставили. Садовник в него лазил, только хуже сделал. Ты, говорят, с руками. Глянь.

Котельная была в подвале, в дальнем конце коридора, за чуланом с углём. Глеб спустился с фонарём, нашёл котёл, громадный, чугунный, покрытый облупленной зелёной краской, и полчаса возился с клапаном. Клапан закис. Это было просто, отец научил его этому в восемь лет. Он расходил клапан, прочистил, подтянул сальник и сел на перевёрнутое ведро, вытирая руки ветошью.

Только тогда он заметил свет.

В стене, справа от котельной, была дверь, низкая, деревянная, с щеколдой. Из-под двери пробивалась полоска красного. Не огонь. Ровный тёмно-красный свет, какой бывает от фонаря, затянутого красным стеклом. И оттуда пахло. Резко, кисло, химически, уксусом и ещё чем-то, чего Глеб не знал.

Он смотрел на эту полоску красного и не двигался.

Потом дверь открылась.

Она стояла в проёме, освещённая сзади красным. Сначала он увидел только силуэт: невысокая, тонкая, в чём-то тёмном и длинном, с волосами, собранными на затылке. Потом она шагнула в коридор, в жёлтый свет его фонаря, и он увидел лицо.

Он тысячу раз представлял себе это лицо. На Горе, ночами, лёжа на нарах и слушая, как кашляет барак. Он представлял его красивым и пустым, как у девушек на плакатах про Юбилей. Или надменным. Или пьяным, с размазанной помадой, хохочущим из окна машины. Он даже не думал, что это лицо может быть каким-то другим.

Оно было бледным. Острым, с тёмными бровями и тёмными кругами под глазами, как у человека, который давно не спит. Губы сжаты. Глаза большие, серые, мамины, понял он, глаза Инги Сергеевны, только без её спокойствия. На ней был чёрный свитер, старый, растянутый, с рукавами до кончиков пальцев. Она держала рукава кулаками.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

— Ты, — сказала она.

Голос у неё оказался низкий, чуть хрипловатый, не такой, как он думал.

— Я, — сказал Глеб. Встал с ведра. — Котёл. Марфа Ильинична просила посмотреть.

— Я знаю, кто ты.

— Вы знаете, что на мне, — сказал Глеб. — Это не одно и то же.

Она вздрогнула, как будто он её ударил. Он увидел это и почувствовал что-то, похожее на удовлетворение, и сразу же ему стало противно от этого чувства, и он отвёл глаза.

— Я хотела... — начала она.

— Не надо.

— Ты даже не знаешь, что я...

— Знаю. Вы хотели извиниться. — Он аккуратно сложил ветошь и положил её на край котла. — Мне не нужны ваши извинения, Мирослава Константиновна. Правда. Не тратьте их на меня. Мне нужно, чтобы через девять недель вы пожали мне руку на Мосту и не перепутали, какую. И всё.

Она смотрела на него, и он видел, как у неё дрожит подбородок, и как она сжимает зубы, чтобы он не дрожал.

— Не называй меня так, — сказала она.

— Как прикажете.

— Я не приказываю!

— Вам не нужно приказывать, — сказал Глеб. — Вам достаточно сказать.

Тишина. Котёл за его спиной тихо загудел, набирая давление. Где-то наверху, над потолком, прошла Марфа: её тяжёлые шаркающие шаги, звон посуды.

Мира стояла в дверях своей красной комнаты, и красный свет падал ей на плечи, и он подумал, что она сейчас уйдёт, хлопнет дверью, побежит к отцу жаловаться. Он почти хотел этого. Это было бы понятно.

Она не ушла.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

Он не ожидал этого вопроса.

— Семнадцать. В марте восемнадцать.

— Мне в декабре. — Она помолчала. — Значит, ты меня старше.

— На восемь месяцев.

— Я не знала, — сказала она. — Я ничего про тебя не знаю. Только адрес. И что ты из Лицея. Мне никогда ничего про тебя не говорили. Ни как ты выглядишь, ни... Я даже не знала, что ты высокий.

— Это важно?

— Нет. Не знаю. — Она вдруг отпустила один рукав, подняла руку и потёрла лоб, и он увидел на секунду её запястье, тонкое, белое, с голубой веной. Чистое. Она увидела, что он видит, и тут же снова натянула манжету на пальцы. — Я весь год думала, какой ты. Я думала, что ты меня ненавидишь.

— А это важно?

Она подняла глаза.

— Да, — сказала она. — Это важно.

Глеб взял фонарь.

— Котёл работает, — сказал он. — Горячая вода будет к утру. Спокойной ночи.

Он прошёл мимо неё по коридору, к лестнице. Она посторонилась, прижавшись к стене, чтобы не коснуться его, и он почувствовал запах уксуса и чего-то ещё, тонкого, цветочного, от её волос. Он поднимался по ступенькам и думал, что она сейчас скажет что-нибудь ему в спину. Она не сказала.

Только когда он был уже наверху, у двери на кухню, он услышал, как внизу тихо закрылась дверь и щёлкнула щеколда.

В гладильной было узко и прохладно. Кровать, полка, табуретка, гвоздь в стене для одежды. Под потолком маленькое окно, выходящее в сад. Глеб встал на табуретку, открыл его, и в комнату вошёл ночной воздух, пахнущий яблоками и рекой.

Из окна был виден угол дома и одно освещённое окно на втором этаже. Кабинет. За шторой, в свете зелёной лампы, ходил человек. Туда и обратно. Туда и обратно. Остановился у стола, наклонился, выпрямился. Отошёл в угол, туда, где стоял сейф. Постоял. Вернулся.

Глеб смотрел на это окно долго, пока свет не погас.

Там было твоё имя, сказала Тума.

Он лёг на кровать, не раздеваясь, закинул руки за голову и смотрел в потолок. Потолок был белёный, в трещинах. Одна трещина шла от угла до середины, ровная, длинная, а потом разветвлялась на три тонкие, как река в дельте. Как Ладь у Устья, на старых картах, до того, как её спрямили.

Он думал о сейфе с латунной ручкой. О лице в красном свете. О том, что она сказала: «Это важно».

Он не понимал, почему это было важно. Это его злило больше всего.

Глава 4. Двадцать три

Четыре дня Мира наблюдала за ним из окон.

Она не собиралась этого делать. Она решила в первую же ночь, после котельной, что больше не будет к нему подходить. Он ясно сказал, чего хочет: чтобы она пожала ему руку на Мосту и больше ничего. Хорошо. Это она могла. Она будет пожимать ему руку на репетициях, улыбаться в камеры, а в остальное время её не будет. Она умела, чтобы её не было. Она год этому училась.

Но дом был не такой большой, как ей казалось раньше.

Он колол дрова на хозяйственном дворе, и стук топора был слышен в её комнате. Он носил уголь в котельную, и она слышала, как скрежещет лопата за стеной тёмной комнаты. Он чинил калитку, перекладывал дорожку у кухни, лазил на крышу сарая менять шифер. Он делал всё молча, быстро и аккуратно, как будто занимался этим всю жизнь, и Мира, стоя за занавеской в коридоре второго этажа, ловила себя на том, что смотрит на его руки. Длинные, худые, со сбитыми костяшками. На правой ладони был шрам, белый, неровный, от основания пальцев до запястья. Она видела его, когда он снимал рукавицы.

Левый рукав он никогда не закатывал. Даже когда работал. Даже в полдень, когда во дворе было тепло и садовник, старик Прохор, ходил в одной майке.

На четвёртый день, в четверг, Марфа послала его в оранжерею.

Оранжерея стояла в дальнем конце сада, за яблонями. Её построил дед, Аркадий Ростов, для бабушки, которая выращивала там лимоны и какие-то южные лилии с тяжёлым запахом. После бабушкиной смерти лимоны засохли, лилии никто не пересаживал, и оранжерея медленно приходила в запустение: стёкла трескались, рамы гнили, вьюнок пролезал внутрь сквозь щели и душил то, что ещё оставалось живого. Мира в детстве любила там прятаться. Внутри всегда было тепло, даже зимой, и пахло землёй.