Четырнадцатый архидемон 7
— А эти двое котят тоже здесь по поручению нашего почтенного отца? Боюсь, нам придётся побеспокоить его, чтобы я мог во всём удостовериться.
Кантос шагнул вперёд, сделав при этом жест ученикам – дескать, держитесь на расстоянии:
— Кориан. Кто подсказал тебе караулить меня здесь? А?
— Просто интуиция. Всё дело в интуиции, мой дорогой единокровный брат, — Кориан развёл руками. — Ну и в том, что ты теперь важный гуай, за твоими перемещениями следят.
— Интуиция? Твою интуицию случаем не «Наставник Оритилл» звали? — оскалился Кантос, продолжая идти. — Думаешь, старик погладит тебя по головке за то, что ты влез в вонючие схемы этой гадины?
Сердце Кориана продолжило биться также ровно, его собственный Поиск оставался столь же уверенным, а всё же он замялся.
— Прочь с дороги, — повторил Кантос.
Напряжение между братьями сейчас могла бы ощутить даже безмозглая муха. Нет, муха сейчас уже упала бы замертво, окажись она рядом с ними. Волоски на коже Нарлано и Нареллы стали дыбом, а их ноги примёрзли к полу. Брат и сестра не без оснований считали себя прирождёнными бойцами – но они всё ещё оставались на трёх цветах. Рядом с пятью у Кантоса и, как было всем известно, шестью у Кориана – сложно не почувствовать себя мышами, наблюдающими за столкновением львов.
— И что же ты сделаешь, если я с дороги не уйду? — поинтересовался Кориан, приглаживая волосы.
Кантос вздохнул.
А дальше всё начало происходить очень быстро. Так быстро, что даже близнецы-тигры, чувства и ум которых работали почти на порядок быстрее чем у обычного смертного с серым ядром, разглядели мало. То есть, разглядели бы, если б не оглохли от грохота и не были бы заняты попытками устоять на ногах, когда весь коридор затрясся, когда в них ударили воздушные волны, когда сила высвобожденных аур едва не парализовала их циркуляцию.
А практик, способный уловить все детали быстротечной схватки, поразился бы.
Разница в культивации и духовной энергии была чудовищной. Кориан превосходил сводного брата больше чем на полный цвет – он давно достиг завершённости постижения пределов, а Кантос лишь недавно вышел на начальный этап преобразования тела. Разница в силе и крепости тела означала, что первый же пропущенный удар станет для Кантоса последним, а сам он может переломать себе пальцы, неосторожно ударив в кость. Разница в скорости и реакции означала, что Кантос не может допустить даже малейшей ошибки, а его противник не пострадает даже после грубых просчётов.
Как же вышло, что схватка не закончилась в один миг? Как получилось, что чудовищные удары, одни лишь волны воздуха от которых сдирали штукатурку со стен, раз за разом проходили мимо цели, словно Кантос вдруг обернулся дымом, который не ухватишь рукой? Как вышло, что в первую же секунду Кориан еле избежал опасного удар в шею – на содранной коже выступила кровь. Так вышло из-за факта, о котором Кантос был прекрасно осведомлён: Кориан культивирует усердно, но редко выходит за пределы родовой резиденции. Сам же Кантос провёл много лет во внешнем мире и большую их часть охотился на практиков тёмного пути, разбойников и прочих негодяев. Реальный опыт сражений не на жизнь, а на смерть, чрезвычайно важен для практика. Для начала, обладающий таким опытом практик догадался бы, что раз уж Кантос сам подошёл так близко, то атакует немедленно, не тратя доли мгновения на переход в полузвериную форму. И за счёт этой догадки не потерял бы инициативу. Затем, он при первом же признаке трудностей попытался бы разорвать дистанцию, чтобы с безопасного расстояния применить технику, от которой слабейшему не защититься. А Кориану гордость мешала шагнуть назад перед настолько ничтожным противником или первому превратить бой на кулаках в полноценную битву – о чём Кантос тоже догадался заранее.
Главное, что даёт боевой опыт – это даже не способность уверенно, без малейших колебаний, выполнять приёмы и техники, когда ты на волосок от смерти. Это способность вот так вот залезать в голову противнику и предвидеть его реакцию. Но и хладнокровие, и предвидение становятся втройне важней по достижении завершённости внутреннего единства. Когда оба противника думают намного быстрее, чем двигаются, они прокручивают в голове множество вариантов схватки. В реальном мире Кантос и Кориан за пару секунд обменялись многими десятками ударов. А в своих головах – многими сотнями. Но если Кориан лихорадочно гадал о том, что там будет после краткого мига, который охватывало предвидение, то Кантос хладнокровно отслеживал движения противника, анализировал варианты и расставлял ловушки.
Возможно, Кантос совершил бы чудо. Уложил бы практика на цвет выше, проткнув ему пальцем узел меридианов. Если б в полутора десятках шагов у него за спиной не стояло двое почти беспомощных учеников. Если бы Кориан не нанёс короткий, без замаха, но чудовищно сильный удар ладонью с выбросом воли – даже не целясь в Нарлано и Нареллу специально, а просто не обратив внимание на их существование. Если бы Кантос не принял этот удар на себя, используя всю силу своей устойчивости. А ведь у сильных практиков трёх цветов были хорошие шансы пережить ударную волну на таком расстоянии.
Но вышло, что вышло. Кантос осел на пол – успевший покрыться трещинами и отпечатками ног в прочном камне – сплёвывая кровь. Брызги запачкали туфли Кориана. Ярость аур утихла. С потолка и стен продолжали сыпаться мелкие и не очень мелкие обломки
— Бесчестный ублюдок! — заорала Нарелла, едва придя в себя. Она отчаянно пыталась вглядываться в подробности поединка и успела заметить, что произошло. — Ты нарочно…
— Ус… угх… успокойся, — оборвал её Кантос. Ещё раз сплюнул полный рот крови. — Сколько… сколько раз говорить – в бою всё честно.
Кориан отступил на пару шагов назад, словно поражённый тем, что натворил. Но быстро вернулся к своему обычному высокомерию:
— Надеюсь, ты не станешь выкидывать ещё глупостей, мой неразумный сводный брат?
Кантос с трудом встал. Похоже правое лёгкое превратилось в кровавую кашу. Если бы не быстрое заживление ран, ему пришлось бы туго:
— Глупости предоставлю тебе. Что смотришь? Если ты хотел проводить меня к Наставнику Кайлео, то идём.
*****
— Убирайся, глупец, — просипел Кайлео Кориану, едва лишь выслушав всю историю. Наставнику уже стало немного лучше. Но выглядел он всё равно так, что порой краше в гроб кладут – посеревшая кожа, всклокоченные, распущенные волосы. Даже сыновей принял сидя в постели.
Когда Кориан очутился за дверью покоев, внимание Кайлео сосредоточилось на Кантоса. И впервые за долгое время Кантос почувствовал себя не в своей тарелке. Даже опустил голову.
— Неужели ты настолько мне не доверяешь, сын мой?
Пусть Кайлео и напоминал сейчас смертного старика, он был древним практиком, проницательным старым демоном. Ему не нужны были объяснения, мотив Кантоса он понял сразу.
Кантос знал страшный секрет Секты Шести Печатей. В некоторых подробностях. Он знал, что Наставники предпочитали переносить Печати – и собственные души – в тела потомков достигших хотя бы пяти цветов. Это не было нерушимым правилом, но очень сильно облегчало им жизнь. Во многих отношениях. С того момента, как Кантос узнал об этом, он ни на один день не мог избавиться от страха стать жертвой собственного отца. Страх отступил после ночи побега Валена. Был подавлен расчётом времени – до ритуала в Алой Бездне должно было дотянуть и нынешнее тело Кайлео. Поэтому и решился прорваться на стадию преобразования тела.
Вот только сегодня он увидел, что «должно» и суровая реальность – это две разные вещи.
Кантос знал, конечно, что Арама ни за что не простит Кайлео за очередное убийство сына – кем бы тот ни был. Она высказывалась по этому поводу чётко. Это не успокаивало. Наоборот. Кантос считал себя практиком лишённым коварства и слабым в интригах, но на деле унаследовал от отца больше, чем ему хотелось бы. Он немедленно понял: Араму ведь можно и обмануть потом. Сделать вид, что ты добровольно проиграл сражение душ. Что перед ней не Кайлео в теле Кантоса, а Кантос, получивший в подарок Печать Глаз. Более того – это самый очевидный способ сменить тело, не заслужив её вечной ненависти.
Но как сказать такое вслух? Ещё года три-четыре назад Кантос ответил бы: «как два пальца». А вот сейчас почему-то не мог и слова вымолвить.
Кайлео вздохнул – звук вышел хриплый, свистящий:
— Что ж, я это заслужил.
— Отец, я…
— Что «ты»?
Некоторое время в спальне царило молчание.
— Уходи. Постарайся без глупостей, пока меня совсем удар не хватил. Поговорим потом.
Глава 23. Мышление великого практика.
— Всё это – вина и затея твоего «старого друга» Оритилла, — сказал Кантос на следующий день, когда проверил состояние отца и убедился, что оно улучшается.
Кайлео, всё ещё лежавший в постели, но говоривший теперь почти нормально, фыркнул:
— Не терпится похвастаться «я же говорил»? Можешь не стараться, сынок. У меня нестабильность меридианов, а не мозга. Оритилл нарочно выбрал момент. Оглушил откровением, когда ему показалось, что я спокоен и расслаблен, чтобы эмоциональный скачок… ну, кому я это говорю. Просчитал и твои мысли тоже. Позаботился предотвратить побег.
— До меня только не доходит, за каким демоном ему это понадобилось. Поцапаться с тобой окончательно?
Кайлео фыркнул снова:
— Ты, вроде, уже не маленький. Известный целитель, Мастер Меридианов Кантос. Ты посвящён в большинство секретов Печатей Зеффара. Попробуй угадать сам. Даю подсказку: подумай о своём ученике, Валене. Архидемон он или ещё что, он – душа в чужом теле. Подумай о том, каким он вышел.
Кантос потёр жёсткую щетину на щеке – опять забыл побриться:
— Новый Вален, хм… Он многим напоминал мне прежнего. Почти как если б того взяли и вколотили в него твёрдую волю, сделали ум дисциплинированным и подозрительным, как у старейшины. Потому я и подумал, что даже новый Вален заслуживает жизни. Ты намекаешь, что смена тел и для вас даром не проходит. Но ведь душа, вселившаяся в Валена Вена, лишилась прежней памяти…
— Что ещё раз доказало: душа и личность человека или гуая не сводятся к набору воспоминаний! — Кайлео попытался сесть, увлечённый разговором, но со вздохом откинулся обратно на подушки. — Но в то же время, это ещё раз доказало, что тело – не просто оболочка, не халат, который легко поменять. Опустевшее тело и душа почти без памяти дали нового человека… Как тут можно считать, что мы сводимся к одной лишь душе? Подумай теперь: ни один из нас, Наставников, за полторы тысячи лет не смог прорваться выше стадии, на которой был при первой смене тела. Что это означает?
Кантос ответил без запинки:
— Что ваши души – всё равно... в общем, что они застряли в моменте смерти первого тела. Может, отложим этот разговор? Пока ты не почувствуешь себя лучше.
Наставник изобразил усмешку:
— Сынок, я бы отложил, если б не ждал от тебя новых глупостей. Так что садись и послушай меня. И постарайся поверить. Наши души действительно застыли – в том смысле, что они не развиваются. Но они подвластны переменам. С годами растёт усталость от жизни, месяцы начинают сливаться в неразличимый поток. Но после каждой смены тела мы чувствуем себя такими же молодыми и свежими, как в нашу первую жизнь. Некоторое время. Кроме того, новое тело не наследует всей прежней памяти. Действительно важные, заученные вещи врезаются в душу, мелочи развеиваются как туман. И ещё, мы точно знаем, что темперамент тела влияет на нас. В некоторой степени. Может сделать эмоциональнее, суше, злее, мягче и так далее. Ты понимаешь, к чему я клоню, сынок?
— К тому, что ты не уверен в крепости своей любви к ученице? — зло поинтересовался Кантос.
— Я уверен, — твёрдо сказал Наставник.
Оба знали, что никакие видимые проявления искренности в его исполнении не значат ничего, ведь практик семи цветов, да ещё с таким жизненным опытом – идеальный актёр. Но Кайлео знал ещё и то, что знала, например, Досточтимая Тысяча Уловок: убедительная игра подтачивает решимость даже если слушатель уверен, что это игра.
— А вот Оритилл — нет. Спрашиваешь, зачем ему всё это понадобилось? — Кайлео вздохнул. — Он хочет, чтобы его старый друг прочистил себе голову, вспомнил, кто он такой на самом деле, а про глупые эмоции и бесполезные привязанности – забыл. Он предоставляет мне возможность выжить. Выжить, сохранить жизнь Араме и даже убедить её, что я не нарушил обещания, сделав вид, что я отдал Печать тебе, единственному, кому можно довериться в таком деле. А на самом деле, захватив твоё тело. Именно потому Оритилл озаботился предотвратить твой побег.
— О, старик. Я вижу ты окончательно поверил — у твоего «старого друга» есть способ предать Юбериса, вывернуть его ритуал наизнанку. Чтобы действие Печатей ослабло, а сам Юберис, надо думать, отбросил копыта.
— Как тут не поверить, сын мой.
Кантос сложил руки на груди:
— Допустим, Оритилл прав во всём. Допустим, всех вас и Араму ждёт смерть, если ритуал пойдёт, как хочет Досточтимый. Что ты будешь делать тогда?
Кайлео приподнял бровь:
— Если я скажу тебе правду, ты её примешь? Или решишь, что я снова лгу?
— Да, извини, старик, чего это я, подозреваю того, кто полторы тысячи лет жил обманом. Даже не знаю, что на меня нашло, — Кантос фыркнул. — Знаешь, Арама предсказала, что когда-нибудь у тебя в голове заведутся сомнения. Не сразу, а как появится достойный повод.
Кайлео изобразил искренне недоумение:
— Мне интересно, когда же она успела? Со дня арены и до дня побега, она разговаривала лишь со мной.
— Не валяй дурака, старик, тебе не идёт. Если ты и не знаешь точно, что она оставила мне нефритовую табличку в ту ночь, то догадываешься. Потому меня и не обыскивали ни разу. Так вот, на табличке было кое-что специально для тебя. Не морщи лоб. Она мне сказала – дать тебе раньше названного срока, если вдруг покажется, что ты готов пойти на попят. Мало ли, выяснится что-то вроде того, что выяснилось сейчас.
Кантос повёл пальцами и в его руке появился вполне заурядный нефритовый прямоугольник:
— Послушаешь сейчас?
Кайлео вдруг как-то сник и вправду показался старым. Но голос Наставника всё так же был твёрд и не подразумевал возражений:
— Оставь и уходи.
Кантос фыркнул – но сделал как сказано.
*****
С виду состояние Кайлео продолжало улучшаться. Он встал с постели и даже пару раз выходил из своих покоев. Но сидя за столиком лицом к лицу с ним, Кантос определённо чуял запахи неутихающей боли и гниения. Пока ещё лёгкие.
— Старик, я проверил выкладки Оритилла и Досточтимого Золотой Венец. Сравнил с оригиналом от Юбериса Юона. Насколько мог. Чтоб не возиться полгода, сосредоточился только на последствиях для жертв ритуала воскрешения Зеффара. Да, ритуала воскрешения – пора уж называть вещи своими именами. Скажу сразу, я думаю и считаю медленнее, да и всю теорию мне изучать – не переизучать…
— Не тяни, сын мой.
Кантос, всё же, помолчал немного, прежде чем ответить:
— Врать бесполезно. Оритилл прав в главном. Не уверен, что извлечение полной Печати — верная смерть. Но Юберис Юон врёт и передёргивает. Описал ритуал так, чтобы опасность казалась меньше, чтобы отвести глаза тем, кто будет проверять. Вот тут уж сомнений ни на грамм.
— «Не уверен, что верная смерть?» — нахмурился Кайлео. — Я не ослышался? Я сам ладно, я уже давно не думаю о моей собственной жизни. Но как насчёт твоей Наставницы и приёмной матери?
— Старик, — Кантос остался спокоен. — Всё дело в том, что я уважаю волю моей приёмной матери. А ты? Она что, зря записывала для тебя целую речь?
Кайлео хлопнул ладонью по столику, да так, что подпрыгнула, казалось, вся мебель в комнате. А затем дрожь пробежала по его могучему телу, словно резкое движение причинило боль. Тон же остался спокойным:
— Арама – хороший человек. В её характере есть редкое чувство справедливости. По-женски сильное чувство, такое сильное, что становится её главным недостатком! Встретившись с неодолимой чёрной стеной, она скорее попробует бить в неё лбом, пока мозги не расплещутся, чем искать другую дорогу. Если бы не случайное, тогда ещё случайное, движение моего сердца, она бы и до первого цвета не дожила! Моя непутёвая ученица так торопится пожертвовать собой ради своих детей и всей Нотеры…
— Старик, если ты до сих пор не заметил, Наставница Арама – уже не та девчонка, которую ты когда-то спас. У неё есть своя голова, она может выбирать за себя.
— Я тоже могу выбирать, сынок. И я никогда не выберу решение, обрекающее мою дорогую ученицу на верную смерть.
Пару секунд за столом царило напряжённое молчание. Кайлео покачал головой:
— Вот только других решений я сейчас не вижу. Исполни я желание Юбериса или Оритилла, конец один. Арама не станет жить, если поймёт, что я её обманул. Оритилл глупее, чем я всегда считал, если думает, что она примет меня в твоём теле, за настоящего тебя. Кстати, сынок, тебе самому тоже сильно не хватает ума, если ты всерьёз рассматривал такую возможность и даже попытался сбежать из секты. Но мы об Оритилле… Он, к тому же, плохо понимает Араму, если считает, что придя в себя, осознав случившееся она побушует и успокоится. Или что здравый смысл её остановит.
— Правда? Ты не видишь разницы? — Кантос не удержался от сарказма. — А вот я вижу. Если сохранить систему Печатей, Араму будет тянуть к смерти её собственная воля. И тут уж ничего не поделать, разве что опять заточить её в лёд, или иначе обратить в куклу. А если извлечь Печати… тут вся сложность — создать волшебство, которое аккуратненько отделит её душу от Печати Личины в нужный момент.
Кайлео вдруг засмеялся – но смех перешёл в глухой кашель, согнувший его пополам. Кантос подался было к отцу – но тот остановил его жестом. А прокашлявшись сказал:
— Всё же чутьё меня не подвело. Твоё мышление – этомышление великого практика. Что значат законы земли и неба по сравнению с непреклонной волей?
*****
Нарлано и Нарелла были заняты сбором вещей в гроте, ставшем домом Кантоса на два с лишним года. Теперь Кантос, вроде как, из заключённого превратился в персонального целителя главы рода. Ему полагалось переехать в великолепные покои, рядом с отцовскими.
При его появлении в дверях близнецы поспешно обернулись и поклонились.
— Выйдите, — буркнул он. — Мне надо на час остаться одному. Нет, не бухайтесь на колени. Вашей вины ни в чём нет.
— Учитель, — Нарелла не подняла склонённую голову, — мы были бесполез…
— Я что, брал вас в ученики ради собственной пользы? Дааа, невысоко меня тут ценят. — резко перебил Кантос. Подождал ответа, но так и не дождался. — Иди уже, дорогая ученица. А то в самом деле разозлишь.
Отделавшись на время от Нарлано и Нареллы, Кантос уселся в позу лотоса. Он хотел привести мысли в порядок, пока мелкие детали сегодняшнего разговора с отцом не начали исчезать из памяти.
За эти два с лишним года они общались чуть ли больше, чем за всю предыдущую жизнь Кантоса. Кайлео становился всё больше и больше похож на настоящего отца. Сейчас он заверяет, что готов следовать желаниям Арамы, готов навсегда разрушить Шесть Печатей.
Но чего стоят слова старого людоеда? Который собирается сожрать Кориана. Хотя ведь у него есть способ дожить до ритуала в Алой Бездне, не меняя тела. Пусть и крайне неудобный. Если даже предположить, что сегодня он искренен – что останется от его искренности после ещё одного непростительного преступления? Забавно, как он говорил о последствиях смены тела и ни разу не упомянул очередного шрама на том месте, где у гуая должна быть совесть…
А ведь возможно, что он лгал с самого начала. Годами играл перед Кантосом замысловатый спектакль. Чтобы усыпить бдительность, пока не настанет пора завладеть его телом. Как можно быть убеждённым в том, что Арама опознает учителя в теле сына, если чужака в теле собственного сына она опознала весьма нескоро?
Где здесь правда?
*****
Кантос удивился бы, если узнал, что в это самое время отец ворочается на постели. Впервые за больше чем тысячу лет ум старого практика оказался в таком беспорядке: даже в медитацию не войти.
Оритилл придумал способ вывернуть ритуал Юбериса наизнанку, обратить его на пользу Наставникам, исправить рассыпающуюся систему Печатей, сомнения в этом почти нет. Иначе не было бы никакого смысла во всей этой попытке заставить его сменить тело, а с телом взгляды. Неужели перспектива смерти опять отодвигается на неопределённый срок? Иной мог бы подумать, что после полутора с лишним тысяч лет жизни, усталый, в страдающем теле, Наставник Кайлео будет относится к мысли об окончательной кончине философски. Тем более, что он не верил в божественность Древних Божеств или посмертное воздаяние. И подумавший так ошибся бы. Наставник Кайлео очень хотел жить.
Из глубины разума непрерывно всплывали предательские мысли. Разве сложно будет обмануть Араму? Если она не опознала одержимости в родном сыне, почему сможет опознает смену души в приёмном? И желание спасти приёмную мать – чем не оправдание для искажения ритуала? Так ли трудно будет уговорить Араму жить дальше, когда всё будет сделано, а безумие Печати Личины на время отступит? Почему он, Кайлео, жалеет Кантоса, который чувствует к нему только лишь страх и презрение? Который соврал на ровном месте, что Арама велела подольше не показывать ему табличку, просто из детского желания ранить?
Кайлео приподнялся на постели и схватил саму табличку, лежавшую рядом на шкафчике. Сжал, словно хотел раздавить, направил в неё частицу духовной энергии и мысль, переходя к нужному месту записи, заставляя образ Арамы появиться у себя в уме.
На этой записи Арама была не холодной, властной Наставницей, которой стала в последние годы активной жизни. И не такой, какой он запомнил её в ночь их сражения растрёпанной, окровавленной, бодрящейся через силу. Она сидела на кухне своего дома, под мягким светом предзакатного солнца. И в её чертах Кайлео видел ту упрямую теплоту, которая врезалась в его память с тех лет, когда она ещё не сделалась Наставницей и не поняла, что её ждёт.
«— Извини, Наставник. Надо было записать отдельную табличку для тебя. А ещё лучше – потратить дня три на то, чтобы сказать и показать, как я благодарна тебе за всё. Но я берегу силы на решающую ночь, а младшим нужны мои наставления. Боюсь, я избалованная ученица, которая привыкла ехать на закорках учителя и не привыкла отдавать ему должное…»
Ещё одна мысленная команда. Благодарности пропущены.
«— Я знаю, что тебе будет трудно, учитель. Твой собственный, так сказать, лучший друг попытается сбить тебя с пути. Возможно, он надавит на то, что риск для всей Нотеры слишком велик, а верить Юберису нельзя. Возможно, на то, что я не переживу извлечения Печати, что шансы на это слишком ничтожны. Я хочу, чтобы Кантос стал тебе поддержкой, но не знаю, сможет ли он. Уж очень глубоко он обижен. Если тебя охватят колебания, учитель, подумай вот о чём. Жертвовать жизнью страшно. Думаю, мы оба чувствуем это. Но жить без пути, без близких и без гордости – ещё страшнее.
Арама улыбнулась:
— Однажды ты сказал, что твоя жизнь началась заново в день принятия меня в ученицы, а до того было простое существование. И я верю, ты не лукавил».
Кайлео не помнил таких слов. Возможно, он сказал их, лишь чтобы польстить ученице, когда та ещё оставалась ребёнком, жадным до похвал. Более вероятно, что он сказал их, когда пытался отговорить новоиспечённую Наставницу, узнавшую тёмную сущность Секты Шести Печатей, от намерения заморить себя голодом.
А всё же, не было ли это правдой?
Глава 24. Охотники на архидемона.
Пока на самой верхушке Секты Шести Печатей разыгрывалась драма, парой уровней ниже тоже случилось важное событие.
Гелат Зот больше года жил довольно уединённо, выбираясь только в Зал Пилюль, когда требовалось купить ингредиентов или снять лабораторию для рискованного опыта. Алхимия, культивация у себя в комнате, забота о матери и младшем брате — вот и все его занятия. Он не следил за новостями, которых, впрочем, было немного. И очень удивился, когда ему передали приказ отца — встретиться с какими-то важными гостями в Малом Небесном Павильоне.
Малый Небесный Павильон был окружён садом, деревья в саду весной покрывались цветами нежнейшего оттенка лазури, а крыша самого павильона переливалась бирюзой — отсюда и имя. Довольно уединённое место, где селили важных гостей секты, не желавших принимать гостеприимство одного из наставнических родов. Ведь ночёвка под кровом определённого рода была политическим заявлением.
Гелат понятия не имел, зачем он может быть нужен кому-то из чужаков. Возможно, как алхимик? Всё же, он победитель Состязания Благоухающей Пилюли, практик четырёх цветов, но притом молодой, не имеющий своего круга постоянных клиентов — а значит, потенциально готовый работать задёшево. Потому в сад он вошёл расслабленно, не ожидая ничего серьёзнее раздражающего разговора.