Книга Дом, который не спит - читать онлайн бесплатно, автор Рустам Ильдусович Балагутдинов. Cтраница 6
Дом, который не спит
Дом, который не спит
Оценить:

Рейтинг: 4

Дом, который не спит

— Меня никто не поправлял.

— Менсфельд.

— Ну, подсказали, — буркнул инквизитор. — Мать. Преподобная. Очень сведущая женщина. Я решил, что вам будет полезно знать.

— Благодарю вас, друг мой, — сказал судья, и в голосе его не было ни капли насмешки, так что Менсфельд даже растерялся. — Теперь вы можете сделать мне ответную любезность. Я собираюсь поговорить с одной семьей. Верхний квартал. Хотелось бы, чтобы вы пошли со мной.

— Я? Зачем?

— Затем, что вы умеете задавать вопросы, которые мне не приходят в голову. А я — те, что не приходят вам. Вместе мы, возможно, будем немного похожи на одного хорошего следователя.

— Это был комплимент?

— Это был расчет, — сказал судья. — Но я не стану вам мешать воспринимать его иначе.

Дом значился в бумагах как «дом семейства Харт, Ровная улица, шесть». Название улицы не обманывало: она тянулась по линейке от начала до конца, и дом стоял на ней так же ровно, как все остальные, — узкий, в три этажа, с фасадом гладким, как лист бумаги, и подоконниками, на которых зимовали горшки с чем-то колючим. Служанка, открывшая дверь, не спросила, кто они, а лишь кивнула, словно давно ждала, что кто-нибудь придет.

Супругов принимали в малой гостиной. Йорен Харт, торговец тканями, был лет сорока, и лицо его давно ничего не выражало: не из сдержанности, а оттого, что мышцы, должно быть, устали. Жена его Тильда сидела в темном платье, положив руки на колени, и руки лежали так, будто их туда положили и забыли. На стене, над камином, висел портрет: девочка лет семи в голубом платье, с косичками, перевязанными лентой, и сосредоточенным взглядом человека, которого заставили сидеть смирно, хотя ему страшно хочется бегать.

— Клара, — сказала мать, перехватив взгляд судьи. — Ей было восемь без одного месяца.

— Благодарим, что вы нас приняли, — начал Тренн. — Я не буду заставлять вас повторять то, что вы уже рассказывали. Я прочел показания. Но мне хотелось бы услышать вас самих, потому что бумага помнит только то, что в нее записали.

— Спрашивайте, — сказал Харт.

— В ту ночь вы что-нибудь слышали? Шаги, скрип, голос?

— Нет. Мы спали. — Он произнес это ровно, и только слово «спали» прозвучало так, будто его пришлось вытолкнуть. — Я часто просыпаюсь ночью, но в ту ночь не проснулся. Я потом много думал об этом.

— Собака?

— Была. Она лает на каждого воробья, а в ту ночь не лаяла.

— Окна? Двери?

— Дверь в детскую была прикрыта, но не заперта: мы никогда не запирали. Окно было закрыто на задвижку. Изнутри. — Он помолчал. — Я это проверил сам, потому что искал, как он вошел. Задвижка была на месте.

Менсфельд, до сих пор сидевший молча, шевельнулся.

— Для магии, господин Харт, преград не существует. Не вините себя.

— Благодарю, — сказал отец, не глядя на него. — Но я себя виню не за окно.

Тренн записал: «задвижка изнутри». Потом, не поднимая головы, спросил:

— Накануне вы не замечали ничего странного? Незнакомых людей возле дома, просьб о милостыне, слишком любопытных торговцев?

— Мы живем на Ровной улице, судья. У нас не бывает незнакомых людей.

— Ваша дочь не жаловалась на что-нибудь? — спросил судья мягче. — Страхи, сны. Детям свойственно говорить такое, что взрослые пропускают мимо ушей.

Тильда подняла голову. Впервые за все время ее глаза остановились на нем, и стало ясно, что до этого она смотрела сквозь людей.

— Она говорила, что кто-то смотрит на нее с крыши, — произнесла она едва слышно. — За два дня до… До этого. Показывала на окно и говорила, что там сидит тетя. Я решила, что это воображение. Мы думали… Йорен думал, что это трубочист.

— Тетя, — повторил Тренн.

— Так она сказала.

— Какая? Как выглядела?

— Я не спрашивала. Она была ребенок, судья. Они все время кого-то видят.

— Я спросил, — тихо сказал Харт. — Она ответила, что тетя «грустная». Больше ничего.

Судья не стал переспрашивать: когда человек впервые говорит вслух то, что носил полгода, его нельзя перебивать. Менсфельд, как ни странно, тоже промолчал. Он достал из рукава небольшую свечу, но, взглянув на лица супругов, убрал обратно.

— Нам можно взглянуть на комнату? — спросил Тренн.

Детская находилась на втором этаже, и в ней, по всей видимости, с тех пор ничего не трогали. Кровать была заправлена. На полке стояли куклы, расставленные по росту, а на подоконнике лежал камешек с дырочкой, какой дети находят на берегу и хранят как сокровище. Окно выходило на соседний дом; над ним громоздился скат крыши, пологий, поросший мхом, с трубой в глубине. Судья долго смотрел на эту крышу. Потом открыл задвижку, закрыл ее снова, и она встала на место без малейшего усилия. С такой задвижкой снаружи ничего нельзя сделать.

— Вы нашли что-нибудь? — спросила Тильда, стоя в дверях.

— Пока нет. Но я не обещаю найти.

— Не нужно обещать, — сказала она. — Нужно найти.

Когда дверь за ними закрылась и они оказались на ровной улице под ровным небом, Менсфельд долго шел молча. Потом сказал:

— Девочка видела кого-то на крыше.

— Или кошку.

— Фредерик.

— Я не говорю, что не видела. Я говорю, что ребенок отличает кошку от человека, особенно если у кошки не бывает «грустного лица». Значит, это был человек. Значит, он лазает по крышам. А поскольку окно закрыто изнутри, значит, ему не нужны ни двери, ни окна. — Судья остановился. — Вот это мне и не нравится. Вы говорите «магия» и считаете вопрос закрытым. А я хотел бы знать, какая именно, потому что бывают колдуны, которые летают, и бывают такие, что проходят сквозь стены, и бывают такие, которые умеют спать так глубоко, что просыпаются только после смерти.

— И какая вам больше по вкусу?

— Меня интересует та, которой пользуются по привычке, — ответил Тренн. — Привычка и есть улика.

Он достал блокнот, раскрыл и под своей прежней записью, «хочет, чтобы нашли», добавил одно слово: «Крыши». Подумал и поставил знак вопроса. Потом подумал еще и поставил второй.

— Харчевня? — предложил Менсфельд. — Я угощаю.

— Нет, — сказал судья.

Они прошли еще десяток шагов.

— Хорошо, — сказал судья.


Аврора вернулась домой на второй день после ночи в тупике. Дым, которым она летела, показался ей чужим: все на месте, а ощущается иначе, будто ее пропустили через сито и внутри осталось что-то мелкое, неспособное держаться вместе. Ожог не прошел. Он затих, как затихает потревоженный зверь, и время от времени, на резких поворотах ветра, напоминал о себе тупым, горячим толчком где-то под ребрами.

Крепость встретила ее так же, как всегда: глухой стеной и двором, где ее никто не ждал. Слуги расступались и опускали глаза: не из страха, а по привычке. Она спросила у ближайшего, где Отец, и получила краткий ответ: «В северной башне».

Лорд Морвен сидел за широким столом, заваленным свитками, и читал, не глядя на вошедшую.

— Отец, — сказала Аврора.

— Аврора. — Он отложил свиток. — Ты задержалась.

— Двух дней не хватило.

— Я так и думал. — Голос его не изменился. — Три?

— Три.

— Это даже разумно. Рассказывай.

Она рассказала коротко и без украшений: цены, бумаги, печать за три золотых, партии по тридцать голов с условием «брать всех сразу», торговец, у которого она спросила про эльфов. Отец слушал, слегка наклонив голову. Про эльфов он сказал: «Я предупреждал». Про печать: «Не дороже, чем я ожидал». Про тридцать голов: «Это, пожалуй, интересно».

— А Гаспар и Ренье? — спросила она, когда отчет закончился. — Они вернулись?

— Нет.

— Не вернулись?

— Их путь занимает больше дней, чем ты ожидала. — Он слегка улыбнулся: это была его манера смеяться, не двигая лицом. — Ты долетела дымом, а они едут верхом. Города без порта лежат дальше, чем кажется на карте, а дороги после дождей превращаются в кашу. Гаспару на север, Ренье на юг. Мне не терпится узнать, что они там найдут, если найдут. Но это не к спеху.

Отец взглянул на нее прямо, и Аврора подумала, что сейчас он спросит о бледности или о том, как она держит плечо. Он помолчал, но спросил не об этом.

— Что с одеждой?

Она не сразу поняла. Потом вспомнила, что плащ она держала запахнутым, а то, что было под ним, видно со стороны по краю воротника.

— Сгорела, — сказала она.

— Сгорела.

— Не вся. На груди. — Аврора откинула полу. Платье, ее городской наряд, зачарованный когда-то кровью, было прожжено насквозь, и обугленный край ходил кольцом вокруг дыры там, где в тупике ударил белый огонь. Ткань по краям запеклась черной корочкой. Плащ, висевший поверх, ни на что не жаловался: на нем не нашлось ни одной подпалины.

— Любопытно, — сказал Морвен, глядя на плащ, а не на платье. — Он, видимо, лучше сделан. Что ты там делала?

— Встретила человека, — сказала она. — Который умел то, чего не умею я.

Он не спросил, кто и что. Это была еще одна его манера: не спрашивать, если не готов выслушать ответ. Вместо этого он аккуратно сложил свиток, положил на край стола и сказал:

— Прикажу, чтобы тебе сшили новое. Слуги знают твои размеры. К утру…

— Нет, — сказала Аврора.

Лорд Морвен замер. На долю секунды, не больше. Если бы это не был он, никто бы не заметил.

— Я хочу сама, — продолжила она, и голос ее, как ни странно, не дрогнул. — Зачаровать. Плащ ты когда-то сделал сам, пока я смотрела. Теперь я хочу попробовать. С тобой. Ты будешь говорить, что делать.

Для отца, чья дочь столько лет обходила магию стороной, как обходят болото, это было заявление, достойное отдельной главы. Он знал, как презрительно она отзывалась о собственных способностях, и знал, что не должен спрашивать, откуда внезапная перемена. Радоваться вслух лорд Морвен себе не позволял: радость проявлялась у него тем, что он на секунду переставал двигаться. Эту секунду он только что прожил.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Идем.

Лаборатория занимала нижний этаж северной башни: низкий сводчатый зал с одним окном, закрытым ставней, и без единого лишнего предмета. Вдоль стен тянулись полки, на которых в стеклянных банках плавали вещи, о происхождении которых лучше не думать. Посередине пола серебряной проволокой был вделан круг, а рядом стоял стол из серого камня с желобками по краям — для стока, не очень ясно, чего. Пахло воском, железом и сухими травами. Слуга принес сверток — новый комплект: платье цвета речной гальки, чулки и короткие ботинки — и молча ушел.

— Плащ оставь, — сказал отец. — Он уже привязан, и ему нечего делать в круге.

Она сняла плащ и повесила на гвоздь у двери. Без него она показалась себе меньше, чем была. Потом подошла к столу, положила платье, чулки и ботинки в круг и достала из-за пояса свой ножичек.

— Слова будешь повторять за мной. — Морвен встал по другую сторону стола. — Это просто. Это старый язык, и в нем нет ничего, чего нельзя произнести. Но каждое слово нужно сказать так, как оно звучит, а не так, как кажется. Порядок такой: кровь на ткань, три капли; ладонь на ткань; слова; пауза; слова еще раз. Если потеряешь нить, не продолжай. Начнешь заново.

— Поняла.

— Ты не должна думать об одежде. Думай о себе. Она не принадлежит тебе, она — часть тебя. Вот этому слову и учит заклинание.

Аврора сделала надрез на левой ладони. Он вышел неглубоким и аккуратным: привычка рук, которая в других обстоятельствах показалась бы ей неуместной. Три капли упали на серую ткань, расползлись темными пятнами. Она прижала ладонь и закрыла глаза.

Отец произнес первую фразу. Слова были короткие и жесткие, с таким количеством согласных, какое человеческая речь обычно не выдерживает. Она повторила. Вторая фраза. Повторила. Третья. На четвертой что-то в ней сдвинулось: то ли слово показалось знакомым, то ли язык стал послушнее, и она сказала две фразы подряд так, как не договаривались, потому что не удержалась и добавила одну связку, которая вертелась в голове.

Морвен услышал. Она поняла это по тому, как дрогнули его ресницы. Но он промолчал.

Ткань на столе потемнела, впитала кровь, и по ней пробежала рябь, как по воде. Аврора открыла глаза.

— Получилось?

— Попробуй, — сказал отец.

Она переоделась в углу, за стеллажом, и вышла в платье цвета речной гальки. Платье село на ней хорошо и незаметно, как садится только хорошая одежда. Она встала в центр круга, сосредоточилась и обратилась в дым.

Дым вышел нежно-розовым.

Она заметила это не сразу. Она вообще ничего не замечала, пока смотрела на мир сверху, из состояния, не требующего зрения: стены, полки, лицо отца, все это казалось ей лишь складками воздуха. Но когда она собралась и вернулась в тело, на каменном полу лаборатории стояла девушка, на которой не было ничего. Ни платья, ни чулок, ни ботинок. Все три предмета лежали у ее ног аккуратной кучкой, как будто их сбросили.

Аврора постояла секунду. Потом молча подошла к гвоздю, сняла плащ и запахнулась. Он, привязанный к ней кровью, никуда не делся.

— Дымка, — произнес Морвен, который, как оказалось, все это время смотрел в сторону стеллажа, — была очень хороша. Цвет тебе к лицу.

— Ты видел, где я ошиблась.

— Видел.

— И не сказал.

— Ты не просила. — Он наконец повернулся, и на лице его не было ни насмешки, ни упрека. — Ты хотела сама. Если бы я подсказал, ты сделала бы правильно, но запомнила бы мой голос, а не свою ошибку. Ошибки, как правило, учат лучше. Но только если не мешать им случиться.

Аврора сжала ладонь, на которой кровь уже запеклась, и посмотрела на платье, лежавшее на полу. Теперь она знала, что сказала лишнее слово: ту самую связку, которая показалась ей естественной. В старом языке естественность значила нечто иное.

— Еще раз, — сказала она.

— Хорошо. Начнем сначала.

Ткань нужно было очистить, чтобы заклинание не наложилось на прежнее. Она сделала это без подсказки: ополоснула платье в чаше с серой водой, стоявшей у стены, и разложила в круге. Новый надрез, три капли, ладонь. Она не стала торопиться. Слова, которые отец произносил в первый раз, она теперь слушала иначе: не как звуки, а как ступени, на каждой из которых нужно остановиться. Четвертая фраза. Пятая. Связка на этот раз не пришла, и она молча прошла мимо нее.

Ткань вздрогнула, рябь пробежала от края к краю, и по ней растекся тот же темный отпечаток, только ровнее.

Она оделась, встала в центр круга и обратилась в дым.

Дым вышел серо-голубым, цвета речной гальки, и стоял над серебряной проволокой неподвижно. Аврора не видела его цвета, но почувствовала разницу в самом ощущении: платье не отставало от нее, как раньше, а тянулось вслед, как продолжение руки. Она вернулась в тело. На каменных плитах стояла девушка в платье, чулках и коротких ботинках, и ни одна складка не сбилась.

— Хорошо, — сказал лорд Морвен. — Очень хорошо.

Он редко говорил такое. В детстве она, кажется, слышала это дважды: когда научилась обращаться в дым, и когда научилась не бояться этого. Сейчас что-то в ней дрогнуло, и она отвернулась к полке, делая вид, что рассматривает банки.

— Это не сложнее, чем кажется, — продолжил отец тем же ровным голосом. — Ты поняла главное. Магия крови не терпит спешки и не любит, когда о ней думают как о чужой. Если захочешь продолжить, я найду для тебя несколько простых вещей.

— Захочу, — сказала Аврора. — Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он.

Комната Авроры помещалась в западной башне: кровать, сундук, узкое окно и пустота, которую хозяйка считала уютом. Над подоконником лежало одно птичье перо, не потому что оно что-то означало, а потому что она однажды его туда положила и не стала убирать. Сундук был закрыт. Она не стала его открывать и не стала зажигать свечу, а села на край кровати, не разуваясь, и некоторое время сидела, глядя на сумерки в окне.

Внутри еще тлел уголь. Он не болел, как болит рана, а как будто напоминал, что в этом месте есть то, что можно потерять. Она положила ладонь на то место, где был ожог, и подумала о том, чего прежде не позволяла себе думать.

Всю жизнь она называла свою магию костылем. Слово это сидело в ней глубже, чем она сама, и привыкла она к нему, как привыкают к кличке: перестаешь слышать, что она значит. Костыль означает слабость. Костыль означает, что без него не обойтись и что обходиться без него было бы лучше. Она ненавидела его и пользовалась им, и ненавидела тем сильнее, чем чаще он выручал.

А в тупике, когда воздух стал глиной, когда белый огонь входил в грудь, а на нее хлынули чужие века, именно этот костыль оказался единственным, что у нее было. Не знание, не опыт, не заученное годами ремесло, а то, с чем ее принесли на свет, то, что вытянуло ее оттуда, куда она сама бы не выбралась. И не он ее подвел, а она его чуть не подвела тем, что презирала.

Нельзя ненавидеть руку, которая вытащила тебя из воды. Можно только жалеть, что рука не обучена, и жалость эта, как ни странно, и есть начало учебы. Врожденное — не противоположность выученному. Это то, на что выученное можно положить, как кирпич на фундамент, если, конечно, не строить на нем с отвращением.

Она не стала от этого радостнее. Никакого просветления не случилось, и никакой музыки не заиграло. Но что-то стронулось: так сдвигается замерзшее озеро, когда под льдом впервые идет вода. Она хотела не просто больше силы, а больше себя.

Этот вечер был началом, пусть крохотным: один раз она сама произнесла слова, один раз ошиблась, один раз поправила. Платье цвета речной гальки лежало на сундуке. Она посмотрела на него и вдруг вспомнила рыжие волосы в желтом свете фонаря и несостоявшееся «спас…», которое растаяло в воздухе вместе с ней. Мысль была не из тех, что можно довести до конца, и Аврора отпустила ее.

Она сняла ботинки, поставила их рядом с кроватью, как делала всегда, и легла. Плащ она не сняла. Это было нарушением всех приличий, но приличия никогда не были ее сильной стороной, а слуги, которые завтра об этом узнают, промолчат: у них давно выработалась привычка не замечать того, чего знать не обязаны.

Глава 6

Спать ей не хотелось. Аврора лежала на спине, не снимая плаща, и смотрела в потолок, на котором лунный свет из узкого окна вычерчивал одну и ту же косую полосу. Полоса медленно ползла к стене. Вместе с ней ползли и мысли, и ни одной из них нельзя было приказать остановиться.

Первой пришла рыжая.

Не лицо, лицо вспомнилось позже, а то, как лежал свет на ключицах, когда с нее сорвали лохмотья. Линия от шеи к плечу, которую хотелось не столько увидеть, сколько провести пальцем. Талия, бедро, вся эта соразмерность, какой в природе не бывает, а вот поди ж ты. Аврора не заметила, как ладонь, без спроса, легла ей на грудь поверх плаща, и замерла, будто обнаружила, что ошиблась дверью.

Она убрала руку. Руки, как выяснилось, тоже нужно воспитывать.

Глупость, сказала себе Аврора. Рабыня на рынке, три дня как, а потом ночью, в тупике, уже совсем не рабыня, и благодарность в ее лице была такой неприкрытой, что пришлось бежать. Бежать от благодарности. Если бы ей раньше сказали, что она способна на такое, она бы не поверила. Впрочем, она и сейчас не вполне верила.

Следом за рыжей, как водится, явилась старуха.

Тут уж не нужно было вспоминать: старуха не уходила. Белая кисть огня, входившая в грудь изнутри. Паралич, который нельзя было сбросить, как нельзя сбросить собственную кожу. И хлынувшие потом чужие века, которые за два дня не осели, а только легли на дно, как ил, и всякий раз, стоило потревожить воду, поднимались снова. Аврора по-прежнему не знала всего, что в них было. Но теперь у нее было время рассмотреть то, что она успела увидеть.

Монастырь вспоминался первым, потому что был самым холодным. Пол из серого камня, который маленькая Бельва, тогда еще совсем не Бельва, скоблила на рассвете до тех пор, пока на пальцах не вскрывались мозоли. Колокол, звонивший в такое время, когда ночь уже не принадлежала сну, но еще не принадлежала утру. Суп, в котором плавало что-то, выдававшее себя за капусту. Настоятельница с лицом, из которого давно ушло все, кроме требовательности. И один-единственный человек в этих стенах, смотревший на девочку не как на рабочие руки: старик с узкой койки в лазарете, закашлявшийся кровью. Он вложил ей в руки тяжелую книгу, и в то мгновение, когда ладони приняли этот вес, жизнь Бельвы разделилась на то, что было до, и то, что стало потом.

Инквизиция пришла в этот мир позже, и вспомнилась она не лицом, а знаком. Человек в сером плаще с медным знаком на груди, расходящиеся языки пламени, тот самый, что Аврора разглядывала над разбитым алтарем в деревенской церкви. Он ходил по рядам послушниц и всматривался в ладони, будто искал на них что-то, что не смывается. Бельва стояла в строю и держала руки так, словно в каждой лежало по раскаленному углю. Книга в эту минуту находилась под полом, под третьей плитой от окна. Обошлось. Потом была площадь, залитая оранжевым, и женщина на костре, у которой нашли не ту книгу. Бельва смотрела на нее до конца, потому что отвернуться значило бы признаться.

Это был страх, от которого не лечат. Он поселился в Бельве раз и навсегда и стал для нее чем-то вроде привычки, как привычка садиться спиной к стене. Аврора вдруг поняла, что именно поэтому старуха так испугалась преследования в Верхнем квартале и почему не стала разговаривать с ней долго. Хвосты там означали не помеху, а приговор.

Третья картина была самой странной, потому что ничего в ней не происходило. Подвал. Свеча. Книга на коленях. Бельва, уже не девочка, но еще далеко не та, что стояла на площади с белым огнем в ладони, произносила одни и те же слова, снова и снова, сто раз, четыреста, до хрипоты. Пальцы дрожали от холода. Три волоса обгорели у виска от какой-то неудавшейся попытки. Ночь следовала за ночью, ничего не менялось, и вдруг, на четыреста первой или пятисотой, в сложенных ладонях вспыхнула искра: крохотная, не больше семечка. Бельва смотрела на нее, не дыша. А потом, как рассказывала сама эта память, не засмеялась и не заплакала, а только очень спокойно сказала себе вслух: «Вот».

И в этом «вот» Аврора вдруг уловила нечто такое, от чего ей захотелось встать.

Она села на кровати. Сердце колотилось. Это была не радость и не страх, а то нетерпение, которое возникает, когда видишь чужую дверь и понимаешь, что у тебя есть ключ, о котором ты не знала.

Слова она помнила. Не как слова, а как звуки: чужая память, пробежав через нее, оставила их так, как оставляет на песке следы тот, кто шел босиком. Они вертелись на языке, не поддаваясь переводу, потому что принадлежали языку, которого Аврора не знала. Но что-то подсказывало ей, что не знать язык и не уметь произнести слова — вещи разные.

Теперь придется остановиться и объяснить. Читатель, наверное, помнит, что язык, на котором лорд Морвен читал заклинания, Аврора слышала с детства, и что это был не тот язык. Если уж быть точным, то он ничем не напоминал речь, которой пользовалась Бельва. Отец обращался к высшим силам, и слова его, жесткие, перегруженные согласными, были не столько заклинаниями, сколько просьбой: «Пусть будет так». Это был язык демонический, как называли его те, кто знал его историю. Он не приказывал, он просил. Он не творил, он запрашивал, чтобы кто-то другой сотворил.

Язык Бельвы был устроен иначе. Он появился на свет не у демонов, а у людей, и не как дар, а как работа. Некогда существовало Товарищество магов, и о том, чем оно кончило, я судить не берусь, да это сейчас и не важно. Важно, что члены его однажды решили: магия, как всякое ремесло, может иметь правила. Они составили язык, в котором каждое слово отвечало одному действию, и вывели из него формулы: короткие, точные, годные для любого мага, у которого хватило терпения их выучить. Формул набралось великое множество: от тех, что зажигают огонек, до тех, что помогают найти потерянную монету. До наших дней дошли не все, но и тех, что дошли, хватило бы на несколько жизней. Язык Товарищества не просил. Он обращался к магии как к живой силе, которая слышит и отвечает, если ее позвать правильно.

Но здесь есть одна оговорка. Формула без дара ничего не стоит. Можно выучить ее наизусть, произнести без единой ошибки хоть тысячу раз, и в лучшем случае от этого заболит горло. Чтобы формула сработала, нужно, чтобы в том, кто ее говорит, было то, на что она отзывается.