Книга Пламенная кровь. Акт 3. Расправа - читать онлайн бесплатно, автор Джелли Берри. Cтраница 4
Пламенная кровь. Акт 3. Расправа
Пламенная кровь. Акт 3. Расправа
Оценить:

Рейтинг: 3

Пламенная кровь. Акт 3. Расправа

– Не нужно ругать Хорватов, предводитель. В этой драке есть и моя вина, – пролепетал Джуллиан, нагло улыбаясь, – впрочем, мы все решили, пускай и силой.

Галлион ему ничего не ответил; его ответом был укоризненный взор, которым он обвел как Джуллиана, так и обоих Хорватов. Предводитель ушел, взмахнув белым плащом, и приказал шайке Избирателей разойтись следом. Он быстро разогнал зрителей своим тяжелым взглядом и басистым возгласом, и тогда в коридоре остался только Август, Джуллиан и сенатор. Баул подошел к сыну и положил руку ему на плечо, когда заметил, как его серые глаза проедают белобрысый затылок.

– Уходи, Джуллиан, пока я не рискнул своей жизнью, лишив тебя твоей, – процедил тот злобно, но все, что прилетело ему в ответ – громкая усмешка. Джуллиан уходил, и пока его тело болело от ударов, сердце ныло от тоски. Осуждающий взор Баула, который он успел заметить на своем лице, навеки остался в его памяти.

– Я понимаю твои чувства, сын, – проговорил Баул, сжимая плечо парня в своей ладони, – но не позволяй им овладеть твоим разумом. Подобная опрометчивость может выйти нам боком.

– Я знаю, – тихо ответил Августин, придерживая пальцами кровоточащий нос, – я пытался держать себя в руках. Но это дается сложно, когда предатели расхаживаю рядом, как ни в чем не бывало.

– Твой гнев оправдан, Августин. Моя душа тоже неспокойна из-за поступка Джуллиана, – Баул опустил глаза в пол, отпрянув к окну. Когда мужчина узнал об истинных намерениях Джуллиана, он не испытал ни шока, ни мимолетного удивления, словно это признание было давно ожидаемым. И все же скорбь угнетала сенатора: он до последнего хотел верить, что белокурый мальчик, которого он приютил в детстве, не станет подобием Алакина. Сенатор, как и его сын, тяжело переживал эту утрату, но он был больше опечален, нежели зол, – Я помню Джуллиана робким и скромным мальчиком, – прохрипел Баул, когда сын встал рядом с ним у окна, – он был славным ребенком своего отца Рóмана. Мне не хватит века, чтобы понять, как тьме удалось захватить его сердце, и в какой момент это произошло. Быть может, в том была и моя вина, – Баул оперся руками о подоконник, будто боялся, что его ноги подкосятся, – может, я не углядел за ним. Не давал заботы и тепла в нужной мере.

– Нет, отец, – встрял Августин, – не смей винить себя в его грехах. Ты был внимательным и учтивым к нему, как к родному ребенку. В детстве он никак не обнажал перед нами своего истинного лица, но я уверен, тьма поглотила его уже тогда.

– Это понимание ничуть не облегчает ношу потери, – Баул думал о том, что дурное предчувствие долго терзало его душу. Он давно замечал неладное за белокурым юнцом, но увы так и не смог уличить в нем врага – не просто не смог, а скорее не хотел. Отцовская любовь правила его головой, когда он смотрел на Джуллиана, и все же видел в нем много света.

– Я бы убил его, – равнодушно сказал Августин, прежде чем покинуть дворец, – не будь он отправлен на войну, я бы убил его на одном из заданий, куда нас наверняка сослали бы вместе.

– Поднялся бы твой меч на близкого человека? – спросил Баул, и Августин горько ухмыльнулся.

– Уже поднимался. Дважды, – тихо ответил он, а после зашагал к главным дверям.

Августин должен отправиться на поиски Пламенной девушки для Жучка. Об этом он думал каждый раз, как открывал глаза после сна. Долго он откладывал свою часть сделки, но вскоре понял, что бегать от этого поручения не сможет – иначе его настигнут серьезные проблемы. Ничего нового ему делать не придется: он уже облачен в белую форму, и все, что от него требуется, соответствовать ей. Однако в этот раз он поведет одаренную душу не к предводителю, а на Неказистый переулок, и пусть Солнечный Бог простит ему этот грех. Всю неделю Август собирал слухи и известия о том, где могут прятаться Пламенные люди. Он объезжал столицу вдоль и поперек, скакал по городу с рассвета до заката в поисках следов, что приведут его в нужный дом. В один из своих выездов он заметил подозрительно тихую хижину на западной окраине. Люди обходили ее стороной, словно в страхе быть замеченными на ее пороге. Окна хижины были забиты досками, а дверь обвешали двумя замками. Что-то скрывалось в стенах этого дома, и Августин прекрасно понимал, что именно. Поэтому он мчался на Рейджи к западу, чтобы вломиться туда и забрать Пламенного в рабство. Были сомнения, что там живет девушка; если Пламенным окажется мальчик, придется доставить его Галлиону. Но попытаться все равно стоило.

Когда люди видели бодро скачущего Избирателя, то разбегались по сторонам и запирались в своих комнатах. Были слышны молитвы, которые они тихо шептали, в надежде упокоить тех, кто скорее всего умрет после встречи с белесым всадником. Августин ненавидел свой острых слух за то, что мог слышать плач, молитвы и мольбы; а когда он показывался у жилых земель, он слышал только их. Люди, что уже потеряли детей, друзей и близких, смотрели ему вслед тяжелыми, мертвыми глазами. Многие лица были знакомы ему, потому что в прошлые года он своими руками лишил их семьи. И вот он скачет вперед, чтобы вновь лишить кого-то семьи, но теперь не из-за поручения или долга Избирателя, а из-за сделки с Жучком, и от этой мысли было еще более гадко. Его всегда удивляло, что многие Пламенные оставались в столице. Неужто не лучше бежать? Без оглядки, на другие земли, далекие от Лиры, где Избиратели показываются не так часто. Разумеется, нет того уголка в королевстве, где не ступит нога обладателя белого плаща, но они всяко реже встречаются в захолустьях. И все же немало Пламенных, кто давно захвачен, были пойманы именно в столице. Судя по переписям, они рождались здесь чаще, чем на иных землях. Лира прочнее других связана с Солнечным Богом, а одаренные появляются на свет благодаря его воле. Тем не менее, если это правда, то воля Солнечного Бога несправедлива.

Августин спешил коня и выпрыгнул из седла. Вокруг – трущобы, скот, посевы и десяток загонов. Узкая тропа шла между домов кривой линией. Август прошел небольшой рынок с четырьмя продовольственным лавками, и торговцы пугливо спрятались за товаром, дабы лишний раз не смотреть на Избирателя. Он на них не обращал внимания; его внимание приковано к дому в один этаж, к которому прилагался небольшой курятник. Подойдя ближе к двери, он рассмотрел два массивных замка. Кто-то очень не хотел, чтобы гости заходили вовнутрь. Двери были закрыть изнутри, но замки все равно, будто показательно, висели снаружи. Придется сносить дверь – думал он, и все же вежливо стучал по дереву, надеясь, что его впустят без сопротивления. В ином случае, в живых здесь никого не останется. Как бы долго он ни стучал, но дверь так и не открыли. Август заметил косые взгляды соседей, и тогда он понял, что будет ломать засовы. Грубыми пинками он проломил дыру, а затем дверь разлетелась в щепки. Курицы, словно в панике, кудахтали и махали пернатыми крыльями, пока Августин проходил в хижину.

Внутри было тихо и темно из-за забитых досками окон. Только свечи горели, и их было так много, будто он оказался в убранстве Солнечной церкви. В полумгле он разглядел старика, что сидел в соломенном кресле спиной к нему и нерасторопно качался. Был виден только его облезлый затылок с несуразными темными пятнами, ничуть не скрывающимися под покровом тонких седых волосинок. Старик был явно глух. Он продолжал тихо покачиваться, да что-то бормотать себе под нос.

Августин осмотрелся: увидел проход в спальню и узкий коридорчик к деревянному корыту с водой. Небольшая кухонька находилась по правую руку от него, и когда он зашел к столу, то увидел, как под ним прячется девочка. Она скрывалась за длинной скатертью, чьи концы возились на пыльных половицах. Август замер, рассматривая ее короткие рыжие косички и напуганные золотые глаза, устремленные в его лицо. Молчание затянулось: почему-то Избиратель не мог его нарушить, а девочка вылазить из-под стола не спешила. Она вздернулась, когда раздался гортанный кашель старика, и только после выбежала из своего укрытия. Подбежав к деду, одаренная принялась гладить его плечи, пока тот кашлял так, что дрожали стены дома.

– Старость – вот та болезнь, которую твой дар не в силах исцелить, внучка, – прокряхтел старик сквозь кашель, и девочка положила горящие золотом ладони на его грудь. Она успокоила недуг, и кашель прекратился. Старику на вид под восьмой десяток лет. Августин наблюдал за ними, не позволяя себе слишком громко дышать. Пламенная повернулась к Избирателю и склонила голову. Уже знала, что будет дальше; видом она совсем ребенок, но порядок дел был ей понятен. Она родилась с рыжими волосами и золотыми глазами, а мужчина, стоящий перед ней, носит белые одежды, а значит судьба ее не пощадила.

– Не убивайте дедушку, господин, – прошептала та, делая мелкие шажочки к нему, – я пойду с вами. Дядя позаботиться о нем вместо меня.

– Как тебя зовут? – спросил Августин осипшим голосом. Девочка удивленно моргала, она знала, Избиратели такими мелочами обычно не интересуются.

– Фиона, – тихо ответила та, смиренно опустив глаза в пол.

– Сколько тебе лет? – снова задал вопрос тот, и девочка снова удивилась.

– Одиннадцать лет, господин.

– Где твои родители? – любопытство Избирателя не могло ее не поражать. Она ожидала, что он молча окует ее в кандалы и уведет из хижины. Старик продолжал качаться на кресле.

– Мои родители испугались того, что у них родилась Пламенная дочь. Они отдали меня брату матери, и мы с ним остались жить у его отца.

Одиннадцатилетняя девочка тоже подойдет Жучку, подумал Августин, разглядывая ее силуэт. Он дождется, когда она станет по-женски привлекательной, и пустит ее в ход. Фиона будет ублажать господ, которые будут приходить в его владения на Неказистом переулке, и всю свою молодость она проведет в кровати рядом со старыми вельможами. Августин сглотнул, размышляя, какая жизнь будет снисходительнее к этой девочке – жизнь в домах Жучка или жизнь в конуре у богатых лордов. Что лучше, если будут использовать ее тело или ее дар? Нет, всякий из этих выборов сущий кошмар, понял Августин и ужаснулся.

– Не убивайте дедушку, – жалобно повторила та, протягивая тоненькие кисти рук, – я пойду, куда скажите, можете надеть оковы. Только не трогайте его.

У Августина сердце колотилось так, словно оно норовит вырваться через белый камзол. Он отшагнул назад, чувствуя легкое головокружение. Девочка шагнула еще ближе, вытягивая руки и приглашая Избирателя их связать. Августин закусил щеку и прикрыл веки. Смотреть на маленькую Фиону было невыносимым испытанием.

– Фиона, ты где? – прохрипел старик, прекратив качаться на кресле. Тогда Августин понял, что он не только глух, но и слеп, – Дядя Лич скоро придет, а мы так и не приготовили ему обед. Сейчас твой старик отдохнет маленько, и мы возьмемся за поварешки.

– Хорошо, дедушка, – ответила Фиона, хотя старик ее не слышал. Чтобы он не остался без ответа, она подошла к нему и погладила по плечу. Старик смолк, и Фиона вернулась к Августину. Тот все также стоял, не зная, как он может забрать девочку у больного старика, чья жизнь наверняка зависела от ее дара.

– Пойдем, – сказал тот, протягивая ей ладонь. Он не вязал ее оковами или веревками, и это тоже не могло не поразить Фиону. Она взялась за его руку, и они покинули хижину, как отец и дочь, идущие на простую прогулку по рынку. Шли медленно, словно Избиратель оттягивал ее похищение, как мог. Он держал ее небольшую ладонь в своей, пока они брели к коню, и слышал ее тихие всхлипы. В этот раз он снова возненавидел свой слух.

Фиона остановилась, и Август повернулся к ней. Она рассматривала его лицо, но без страха или ненависти – было ясно, что она приняла неизбежность своего похищения.

– Ваш нос, господин, – указала та пальчиком, и Августин нахмурился. Он коснулся носа и шикнул, когда противная ноющая боль прошлась по всей голове. Чертов Джуллиан сломал ему нос, и потому он до сих пор кровоточил. Фиона шагнула еще ближе, и Август застыл, наблюдая, как она тянет к нему горящую ладонь. Дотронувшись до переносицы, она исцелила все: кости срослись, и кровь перестала сползать на губы. Парень удивленно хлопал ресницами, понимая, что боль пропала. Девочка улыбнулась и вновь покорно зашагала к коню.

Они сели в седло, и Августин дернул поводья. Рейджи нехотя поскакал галопом, и Фиона прижалась к белому плащу, боясь, что свалиться на землю. Ни разу за свою короткую жизнь она не сидела на коне и даже видела их всего дважды.

– Вы привезете меня во дворец, господин? – спросила та, пока они выбирались с западной окраины.

– Нет. Мы поедем в другое место, – ответил тот, проглотив колючий ком, вставший поперек горла.

Фиона больше не говорила, а Августин не мог поверить, что он и правда отдаст ее в рабство Жучка. Эта девочка будет окружена похотью и развратом, насилием и болью. Совесть так громко протестует, что Августу не удается ее заглушить глупыми оправданиями. А вдруг Жучок не дождется ее зрелости? Вдруг он будет продавать ее детское тело также, как взрослое? Он посмотрел на Фиону через плечо и вновь ужаснулся. Круглое лицо с маленькими губами и маленьким носом было далеко от зрелости. Она такая хрупкая, что может сломаться от одного толчка. Августин затормозил коня уже на подходе к Неказистому переулку и тяжело вздохнул. К черту Жучка. Он не позволит ему издеваться над ребенком.

Я найду другую – подумал Августин, разворачивая Рейджи по направлению ко дворцу – найду взрослую рыжую женщину. Ту, что не будет вызывать такую же жалость, как эта малютка. Он повез Фиону на королевский двор, чтобы отдать ее предводителю. Пусть лучше лечит знать, там ее дар пригодится больше. Многих Пламенных изъяли, отправив на войну, и лишние рыжие головы нужны лордам, оставшимся без них.


Так будет правильнее.


***


Августин вернулся ближе к ночи. Я дождалась его, пускай мои веки слипались, как только закат потемнел и обратился в призрачные сумерки. Присев возле камина, я ковыряла кусок хлеба и жевала мякиш, но не от голода, а от скуки. Мне нужно поговорить с Августом о письме, присланном Джуллианом, и о его сделке с Жучком, о которой я узнала по случайности. Парень никогда не славился открытостью и готовностью делиться своими тайнами, но надеюсь, в этот раз все будет иначе; мы пережили достаточно, чтобы не иметь секретов друг от друга. Когда послышалось ржание коня, я встала с кресла и пошла ко входу. Августин оставил Рейджи во дворе, а сам шел к дому, опустив голову. Уже отсюда мне виделось, что настроение у него поганое, и из-за него он, скорее всего, не захочет говорить. Август прошел мимо меня, даже не взглянув, и я пошла за ним следом. Он разлегся на диване, а я встала рядом, слушая его неспокойное дыхание.

– Августин… надо поговорить, – сказала я, но тот никак не отреагировал. Тогда я обошла диван, чтобы сесть в его ногах. Мы недолго молчали, прежде чем он соизволил ответить.

– Что-то важное? – его голос был низким и хриплым, и это убедило меня в том, что его настроение и вправду оставляло желать лучшего.

– Да, – я прочистила горло, раздумывая, с чего начать, и поняла, что лучше рассказать о письме, – Джуллиан оставил мне послание.

– Где оно? – вдруг вскочив спросил Августин. Он сел, выпрямив спину, и словно отрезвел, – что этот мерзавец хотел от тебя?

– Сообщил, что отправится на войну.

– Об этом я уже слышал, – выдохнул парень, возвращая голову на обивку дивана, – ты оставила его письмо?

– Нет. Сожгла.

– Правильно сделала, – кратко ответил тот и прикрыл веки.

– Это еще не все, – Августин посмотрел на меня сквозь трепещущие ресницы, – я встретила человека, который назвался червем, копошащимся в южной земле. Он служит Жучку. Червь поведал мне, что Жучок ждет, когда ты выполнишь свою часть сделки, – Август уткнулся лицом в ладони и глубоко вздохнул. Мои слова, казалось, еще больше его удручили.

– Я и так знаю, что должен выполнить свою часть сделки. В следующий раз, если тебя будут докучать его черви, скажи, что я не забуду об этом.

– Но что ты пообещал ему? И ради чего согласился? – Август закусил губу, и я побоялась, что он опять начнет скрываться. Я положила ладонь ему на колено и мягко погладила, надеясь, что расположу его к откровениям. Он молча раздумывал, стоит ли мне знать об этой сделке, и попутно разглядывал мое лицо. Хотя в этой темноте, разбавляемой лишь зажженным камином, он мало, что мог увидеть.

– Я согласился принести ему в служение Пламенную душу взамен на сведения, где тебя искать. Без его помощи я бы не успел спасти тебя из плена Кая.

Это не та правда, которую я ожидала. Августин пошел наперекор своим принципам, когда решился на такой несправедливый обмен. Мне тяжело поверить, что Пламенная душа будет страдать в домах Жучка только ради того, чтобы я сейчас грелась в поместье Хорвата. Я открыла рот, но слова упрямо не хотели его покидать – я просто не знала, что ответить на это. Августин поднялся, присев возле меня, и положил ладонь на мою щеку.

– Не смей говорить, что я поступил неправильно, – сказал тот, словно читал мои мысли.

– Н-но, Август… Это ведь так…, – я вздохнула, качая головой, – это и правда неправильно. Вдруг ты совершил ошибку, согласившись на такой уговор?

– Ошибку? Не будь этой сделки, ты бы встретила смерть в плену у Кая, – он повернул мое лицо к себе, заглядывая в глаза с серьезностью, – я ничуть не жалею об этом. И я выполню свою часть.

– Ты обменял меня на другую ни в чем не повинную жизнь.

– И обменял бы снова, если бы встал такой выбор, – я поджала губы и хотела опустить голову, но Август держал меня за подбородок, не давая отвернуться.

– Ты уже отдал ему Пламенного? – Августин выглядел опечаленным, так что я и без слов поняла, что ответ «нет».

– Я отдам, как только найду подходящего, – он отпустил меня, и я смогла отвернуться, чтобы он не видел застывшей на лице грусти. Между нами повисла тишина, которую следовало нарушить словами благодарности; я ведь должна быть благодарна Августу за то, что он пожертвовал своими принципами ради меня? Я благодарна, безусловно. Но цена, что он назвал, казалась мне жестокой, и уверена, Августин тоже считает ее таковой.

Так ничего и не ответив, я ушла в спальню, оставив Августа внизу в одиночестве.

Глава 3

Судно покачивалось на тихих волнах мягко – тому заслуга ясный день, безоблачный и чистый, несмотря на приход осенней поры. Безмятежность, застывшая над Бесславным морем, была удивительным подарком для всей флотилии. Не будь море таким покладистым всю неделю, хлипкие галеи, идущие в первой шеренге, превратились бы в груду досок. Джуллиан разлегся на смятых простынях и, блаженно прикрыв веки, потягивал терпкое вино из кубка.

Маленькая койка, стоящая в скромной каюте, казалась ему куда приятнее необъятных перин его дворцовой спальни. Одной пуховой подушки ему было достаточно, и он ничуть не скучал по десятку бархатных, что валялись на его кровати в столичным поместье. Доспехи тяжелее белой формы, но это неудобство напоминало о том, что он, наконец, живет, а не существует. Вот уже неделю Джуллиан бороздит по морскому простору и никак не может нарадоваться свободе, щедро дарованной ему советником. Первые три дня он не мог сойти с палубы; стоял, впитывая морской бриз, да разглядывая вздутые пурпурные паруса. Он не отрывал взора от бирюзовой линии горизонта: там, на границе с лазурным небосводом, мелькала дюжина вражеских кораблей, что покинули гавани в попытке защитить берег от высадки воинов. Паруса Роксинбурга были броскими: темно-красные, как гранатовое вино в кубке Джуллиана. В середине красовался герб – двухголовая кобра, напустившая свой капюшон. Змеюка была вышита белыми нитками с зелеными вставками. Когда Джуллиан увидел знамена Роксинбурга, то не смог сдержать восторга – наконец он видит что-то помимо солнца в железных руках. Герб Эфирита ему знатно приелся за двадцать три года жизни в столице. Но еще приятнее было видеть, как вражеские знамена горят. Их двухголовая кобра превратилась в шматок красно-белой ткани, когда вторая флотилия выпустила бочки с кипящем маслом по их суднам. Это была стратегия, придуманная самим Джуллианом. Он поделил пятьдесят кораблей на три шеренги: первая шеренга, состоящая из десяти слабых и заросших лишайником галей, привлекла внимание врага и приняла на себя основной удар. На тех суднах было всего двести пятьдесят воинов, и кажется, все погибли, встретив шквал запущенных из катапульт снарядов. Вторая шеренга состояла из более сильных кораблей, что были снабжены воспламеняющейся смолой, бочками с кипящем маслом и тысячью солдатами во главе с генералом Фроссом. Они вступили в бой с уже ослабленным врагом, у которого припасов значительно поубавилось после первого захода. Вторая шеренга Фросса – тридцать кораблей – подбила двадцать вражеских суден и потеряла около ста воинов, а третья шеренга – оставшихся десять кораблей – смогла проплыть мимо останков без всяких потерь. Джуллиан расчистил путь для флотилии, которую вел собственноручно. И теперь им оставались считанные сутки до выброса якорей на дно. Прибытие к берегам Роксинбурга стало делом времени, поскольку более препятствий на своем пути они не встречали.

Первые пятьдесят кораблей, пущенных на Роксинбург три недели назад, смогли подобраться к границам без бойни на море: враг попросту не ждал, что его берег окажется под угрозой. Гарнизон, видно, доложил о приближающейся флотилии в момент, когда сотня баркасов с тысячью воинов на борту уже высаживались у крепостей. Как и оповещал генерал Фросс, Роксинбург занят другой войной, и уж не рассчитывал, что его слабостью так подло воспользуется Эфирит, стоящий на другом конце Бесславного моря. Джуллиан рассуждал о том, что, должно быть, первая тысяча воинов с трудом пробивает оборону крепостей; тем не менее, его подмога не заставит себя ждать, и как только новая флотилия с ним во главе окажется у берега, крепость будет взята под контроль Эфирита. Джуллиан мечтательно вздыхает, предчувствуя неминуемую победу на кончике языка. Он вдоволь насладился зрелищем морской битвы, и потому ему не терпелось попасть в битву на суше. Много часов он потратил на книги, посвященных военной славе Роксинбурга: он бегло изучил их ранние победы, узнал больше о территории, которую они забрали больше века назад у Эфирита, и, конечно, прознал об их стратегии. Знание – сила не менее значимая, чем хорошие корабли и наточенные мечи. А на войне, желательно, обладать всем вместе взятым. Этому он научился у Алакина.

Джуллиан поставил кубок на тумбу и подошел к малому окошку каюты. Картина все та же, что и последние семь дней: незримые бирюзовые дали и колыхание ласковых волн, где происходил долгий и завораживающий танец солнечных бликов. Солнце – хороший знак, предвестник победы тем, кто служит Солнечному Богу. Он смиловался, когда одарил Бесславное море спокойствием, дабы дряхлые корабли первой флотилии не развалились еще до столкновения с врагом. Но, как заявляет сам Джуллиан, подачки Солнечного Бога ему не нужны. Твоя самоуверенность погубит тебя – сказала тогда Пламенная по имени Ханна, что сопровождала боевое судно. Джуллиан ответил ей, что порицания от бордельной девки, раздвигающей ноги за горсть монет, его не интересуют. Слухи о ее мастерстве в ублажении летали по всему кораблю, оттого моряки и солдаты смотрели на нее голодным глазами. Наверное все, кроме Джуллиана, желали отведать ее тела, забыв о даре, который нужен им на войне куда больше, чем ее лоно. И все же, женских касаний ему не хватало также, как прочим мужчинам; пока это был единственный недостаток, замеченный им на войне. А кровь от сражений лишь больше горячилась, и оттого хотелось выплеснуть мандраж в страсть. Неделя без прелюбодеяния давалась ему тяжко; Джуллиан даже не мог вспомнить, когда последний раз он столь долго держал свое мужское достоинство нетронутым. До того, как высадиться на берег, он понял для себя – проблему нужно решать, пока похотливые мысли не стали отвлекать его от войны.

– Вы звали меня, сир Джуллиан? – в каюте показался невысокий паренек в плотной кольчуге, весом больше него самого, смуглый и с почти лысой головой. Моряк, сидящий у весел вместе с другими матросами.

– Да, Уилл, пригласи ко мне в каюту Пламенную, – махнул на него рукой Джуллиан, и парень, кивнув головой, пошел на поиски девушки.

Джуллиан никогда не думал о Пламенных женщинах, как о любовницах; они не вызывали в нем того же возбуждения, только резкое отвращение. Он не мог понять тех, кто берет одаренных, как и тех, кто фантазирует о соитии с ними – чего уж говорить о тех, кто за это соитие расплачивается мешками с золотом. Джуллиан никогда бы не поверил, что будет согласен на ночь с Пламенной, но нынче, они были единственными, кем он мог довольствоваться, поэтому он ожидал прихода рыжей девушки, попутно снимая с тела доспехи. Под ними у него оставалась хлопковая рубашка и длинные коричневые бриджи.

– Сир Джуллиан. Вы посылали за мной, – на пороге показалась Ханна. Она отвесила ему почтительный поклон, аккуратно улыбаясь одними концами пухлых губ. Голос ее лился медом, и было ясно, что голосом она соблазняла мужчин также умело, как своими изгибами. Джуллиан осмотрел ее прямые рыжие патлы и скривился.