Тёмный ведьмак. Песнь скорби
Его целью была Цитадель Золота — банк и личная резиденция Паво Золотого. Крепость из мрамора и стали, охраняемая сотней лучших наемников из гильдии «Ржавые Клинки».
Охрана у ворот попыталась его остановить.
— Стой! Назови свое…
Они не договорили. Глефа, выкованная из горя и тьмы, вылетела из-под плаща Моргрена. Это не была битва. Это была подпись. Один взмах — и два тела в тяжелых доспехах распадаются на части. Глифа Жнеца на его руке вспыхнула голодным, черным светом, впитывая две жалкие, испуганные души.
Он вошел внутрь.
Паво Золотой сидел в своем хранилище, в окружении гор золота и элитной гвардии. Он был не просто торговцем. Он был жрецом в храме собственного богатства. Когда ему доложили о нападении, он лишь лениво махнул рукой. Никто не мог пробиться сюда.
Но Моргрен не пробивался. Он проходил насквозь. Он шел по коридорам, и его глефа танцевала. Он не чувствовал ярости, не чувствовал упоения боем. Он чувствовал лишь голод. Голод Глифы и свой собственный, душевный. Каждая отнятая жизнь была крошечной каплей, на мгновение утолявшей пожар в его душе. Он не просто убивал. Он пожинал. И с каждой душой он становился чуть сильнее, чуть быстрее, а глефа в его руке пела все громче.
Дверь в хранилище, сделанная из цельного фута стали, разлетелась на куски. Моргрен вошел внутрь. Десяток гвардейцев, личная охрана Паво, бросились на него. Через пять секунд они были лишь грудой мяса на золотых монетах.
Паво, бледный, как полотно, смотрел на него из-за своего стола.
— Что… что тебе нужно? Золото? Бери все! Все! Только оставь мне жизнь!
Моргрен медленно прошелся по хранилищу, игнорируя его. Он протянул руку, на которой пульсировала Глифа, и коснулся горы золотых слитков.
— Ты ценишь это больше жизни, не так ли, торговец? Ты молишься этому металлу.
Там, где его пальцы коснулись золота, оно начало меняться. Сияющий металл тускнел, серел, превращался в свинец, а затем — в обычную пыль. Глифа не просто меняла его. Она высасывала саму идею богатства, саму суть ценности.
— Нет… нет! НЕ-Е-ЕТ! — взвыл Паво, видя, как дело всей его жизни, его бог, его душа, превращается в прах.
Моргрен повернулся к нему.
— Теперь ты понял. У тебя ничего нет.
Он шагнул к жирному, рыдающему телу.
— Моя ведьма говорила, что в Картане продается все, — прошептал он, поднося глефу к горлу торговца. — Так вот, я пришел скупить ваши души.
Лезвие из мрака вошло в жирную плоть. И Глифа запела от восторга, пожирая душу, до краев наполненную жадностью, страхом и отчаянием. Это был изысканный деликатес.
Новость о падении Цитадели Золота и смерти Паво разнеслась по городу быстрее чумы. Паника. Хаос. Идеальная среда для охоты.
Леди Амарант ждала его. Она не была глупа. Она знала, что она — следующая. Она заперлась в своем Шелковом Святилище, в сердце своего борделя, окруженная десятками своих самых верных убийц, евнухов с отравленными клинками.
Когда Моргрен вошел в ее покои, они были пусты. Лишь аромат духов и страха витал в воздухе. Он прошел к огромной кровати, покрытой шелками, и сел, положив глефу на колени. И стал ждать.
Она вышла из-за зеркальной стены, держа в руке маленький, изящный арбалет. Ее лицо было бледным, но она все еще пыталась играть свою роль.
— Ты пришел за мной, призрак, — прошептала она. Ее голос дрожал. — Но у меня есть то, что тебе нужно. Информация. Секреты. Я знаю тайные пути, я знаю, кто твои враги…
— Ты ничего не знаешь, — прервал ее Моргрен, не поворачиваясь. — Ты лишь паук, сидящий в центре своей маленькой, грязной паутины. А я — огонь, который пришел сжечь весь этот проклятый лес.
— Мы можем договориться! Я могу быть полезна! Я… я могу доставить тебе удовольствие, какого ты не знал…
Он медленно повернул голову. Его мертвые глаза встретились с ее испуганными.
— Удовольствие? — он горько усмехнулся. — Женщина, которая могла доставить мне удовольствие, превратилась в горстку пепла на моей груди. Все, что ты можешь мне предложить — это свою жалкую, полную лжи и интриг, душу.
Он поднялся. Она выстрелила. Маленький, отравленный болт летел ему прямо в сердце. Он лениво отбил его древком глефы.
— Это все?
Она рухнула на колени, рыдая. Вся ее власть, вся ее красота, все ее коварство — все было бесполезно перед лицом этой пустой, целеустремленной смерти. Он подошел и пожал ей душу. Вкус был пряным, как ее духи, и горьким, как ее ложь.
Каэлен Ржавый не стал прятаться. Он ждал его там, где все началось. На окровавленном песке Арены. Он стоял один, в своих старых, зазубренных доспехах, сжимая в руках свой верный двуручный меч. Все его наемники разбежались. Никто не хотел умирать за мертвеца.
— Ты пришел, — сказал он, когда Моргрен вышел на арену. — Я убил королей, свергал тиранов, сражался с демонами. Я не думал, что мой последний бой будет с призраком, ведомым скорбью.
— Это не бой, — ответил Моргрен. Глефа в его руке жадно гудела, предвкушая последнюю трапезу этой ночи. — Это — эпилог.
Они сошлись. Сталь взвыла. Каэлен был мастером. Каждый его удар был выверен столетиями опыта. Он был скалой, о которую разбивались армии. Но Моргрен не был армией. Он был морем.
Его глефа не просто парировала. Она пила силу ударов Каэлена. С каждым столкновением клинков старый воин слабел, а Моргрен становился лишь быстрее.
— Что… что за колдовство? — прохрипел Каэлен, отступая. Его руки дрожали от усталости.
— Это не колдовство. Это — новый мировой порядок, — ответил Моргрен и нанес свой удар.
Лезвие Жнеца прошло сквозь легендарный меч Каэлена, будто тот был сделан из картона, и вошло ему в грудь. Старый воин посмотрел на него с удивлением, а не со страхом.
— Так вот как… выглядит конец…
Моргрен вырвал глефу и пожал душу, полную железа, чести и бесчисленных битв. Глифа на его руке просияла, насытившись. В его разум хлынули столетия военного опыта.
Он стоял один посреди пустой арены. За одну ночь он обезглавил Картан. Город был его. Но он не чувствовал ничего. Пустота в его душе не заполнилась. Она лишь стала глубже.
Он достал мешочек с пеплом и прижал его к губам.
— Это только начало, — прошептал он в тишину. — Я сожгу их всех. За тебя.
Утром стражник возле Гильдии снял с ворот старую печать. Новую ему не выдали. Он дождался, пока Моргрен пройдет мимо, и только потом спросил, кому теперь отдавать пошлину.
Глава 23 Урок тщеславия
Хаос — благодатная почва. За три дня после того, как Моргрен обезглавил гильдии, Картан превратился в бурлящий котел анархии. Банды резали друг друга за право владеть улицей, торговцы баррикадировались в своих лавках, а простые люди прятались по домам, молясь богам, которые давно оглохли.
И в центре этого хаоса сидел Моргрен. Он не стал брать власть. Он не стал ничего требовать. Он просто был. Он занял пустующий дворец Леди Амарант, это гнездо шелка и лжи, и превратил его в свой мавзолей. Он сидел на ее кровати, в окружении чужих духов и благовоний, и смотрел на мешочек с пеплом Лианны.
Жатва принесла ему силу. Души трех правителей города влились в Глифу Жнеца, и она стала могущественнее. Он чувствовал, как их знания — коварство Амарант, жадность Паво, военная тактика Каэлена — переплетаются с его собственными. Он стал сильнее. И еще более пустым. Победа имела вкус пепла. Того самого пепла, что лежал в мешочке на его груди.
Он ждал. Ждал, когда кто-то из великих игроков — Инквизиция, маги, вампиры — сделает свой следующий ход. Он стал хищником, затаившимся в центре паутины, и ждал, когда дрогнет нить.
Нить дрогнула оттуда, откуда он не ожидал.
По городу пополз слух. Шепот, передаваемый в самых темных притонах и опиумных курильнях. Слух о древнем месте под Картаном, глубже катакомб Арены. О Некрополе Молчаливых. И об оракуле, что обитает там — сущности, способной говорить с мертвыми. Говорят, за определенную плату, она может на мгновение приоткрыть завесу и позволить живому услышать голос того, кого он потерял.
Моргрен знал, что это ложь. Что это ловушка. Его новый, холодный разум, усиленный коварством мертвой куртизанки, кричал об этом. Мертвыемолчат. Это первый урок, который он выучил в своем Ордене.
Но сердце… та выжженная дыра в его груди, где когда-то было сердце… оно затрепетало. Одна мысль. Один шанс. Услышать ее голос. Еще один раз. Просто чтобы убедиться, что она не винит его. Чтобы попросить прощения.
Это была слабость. Жалкая, человеческая, идиотская слабость. И он поддался ей.
Слух принесла Рута. Она вернулась за оставленными ключами: дом разграбили, но сломанный замок можно было починить, а без ключей сдавать комнаты было нечего.
— Дарен добрался, — сказала она. — Пишет, что море отвратительное. Угорь берет его на лодку. Значит, пока жив.
Моргрен кивнул.
— Еще оракул есть. Под городом. Будто отвечает голосами мертвых.
— Кто тебе сказал?
— Человек, который заплатил, чтобы я сказала тебе.
Он поднял голову.
Рута не отступила.
— Четыре золотых. Мне нужен новый котел. Мне стыдно, но котел все равно нужен. Ты помог сыну, поэтому я говорю, что заплатили.
— И ждешь, что я все равно пойду?
— Я жду, что ты услышишь хоть что-то, кроме собственной беды.
Она положила монеты на стол. Моргрен вернул их. Он уже понял, что пойдет; злиться на женщину за точность ловушки было проще, чем признаться себе в этом.
Он оставил свой новый, темный трон и спустился в подземелья один. Он шел по знакомым туннелям, мимо храма Детей Ржавой Плоти, где ему теперь поклонялись, как божеству. Он нашел тайный проход, о котором шептали в городе, и вошел в Некрополь Молчаливых.
Здесь было тихо. Не так, как в храме боли. А по-настоящему тихо. Пыль веков лежала на саркофагах. Воздух был неподвижен и холоден. Сама магия здесь, казалось, умерла и окаменела.
Он дошел до центрального зала. Огромная пещера, посреди которой на возвышении из черного базальта стоял одинокий, открытый саркофаг.
— Я пришел к оракулу, — сказал Моргрен в тишину.
— Оракул занят, — раздался из тени спокойный, мелодичный голос с легким эльфийским акцентом. — Он изучает более интересный феномен. Тебя.
Из-за колонны вышел он. Эльф. Но не темный, как убийцы из Ксарнага. Этот был высок, строен, с кожей бледной, как лунный свет, и длинными серебряными волосами. Он был одет в изысканные черные доспехи, покрытые тончайшей гравировкой в виде рун смерти. Его глаза были цвета ночного неба без звезд. От него не веяло злом. От него веяло вечностью. И смертью, как академической дисциплиной.
— Лорд Валериус Малигнар, к вашим услугам, — представился он с легким поклоном. — Архивариус ушедших эпох. Коллекционер. И, по совместительству, некромант.
— Ловушка, — констатировал Моргрен, и глефа Жнеца сама собой обрела плоть в его руке.
— Не ловушка. Приглашение, — поправил его эльф. — Я наблюдал за тобой, дитя скорби. Твоя новая игрушка от Князя Демонов… она восхитительна. Такой потенциал. Такая чистая, незамутненная жажда. Я должен изучить ее. А для этого мне нужен носитель. Целый и, желательно, в сознании. Твоя боль будет очень… поучительной.
— Многие пытались, — прорычал Моргрен. — Их кости удобряют землю.
— Они были глупцами. Воинами, политиками, фанатиками. А я — ученый, — улыбнулся Малигнар. И щелкнул пальцами.
Земля задрожала. Из-под пыльного пола, из стен, из саркофагов начали подниматься они. Армия мертвецов. Сотни. Закованные в древнюю броню скелеты, раздутые зомби, бесплотные тени с горящими глазами. Они окружили его плотным, безмолвным кольцом.
Моргрен усмехнулся.
— Ты думаешь напугать меня этим? Они лишь топливо для моей глефы.
И он бросился в бой.
Он ударил. Лезвие из мрака прошло сквозь первого же скелета, разрубая его пополам. И… ничего. Не было вспышки света. Не было притока силы. Глифа на его руке осталась холодной и безразличной. Он разрубил второго, третьего. Тот же результат.
Он замер, и холод, не имевший отношения к этому склепу, пробежал по его спине.
— Что?..
— О, ты начинаешь понимать, — с академическим интересом произнес Малигнар. — Это нежить, да. Но это не жалкие трупы, в которых заперты остатки их душонок. Это — куклы. Големы из кости и плоти, которых веду я. Моя воля — их мотор. В них нет душ, которые можно пожрать, маленький жнец. В них нет ничего. Пустота.
Моргрен огляделся. На него надвигалась стена из сотен мертвых тел. И он понял. Его величайшая сила, его новое оружие, здесь, в этой гробнице, было бесполезно. Это была просто очень острая, очень прочная палка.
— Но ты все еще сильный воин, — продолжил некромант. — Давай посмотрим, надолго ли тебя хватит.
И он отдал приказ. Армия мертвых хлынула на Моргрена.
Это была не битва. Это была работа мясорубки, где он был куском мяса. Он сражался. Он сражался с яростью загнанного в угол зверя. Его глефа свистела, дробя кости, отсекая конечности. Он был вихрем смерти. Но мертвецы не чувствовали боли. Они не знали страха. Они не уставали. А он — уставал.
Он сражался час. Два. Он потерял счет времени. Его тело покрывали десятки ран. Руки гудели от напряжения. Каждый вздох был пыткой. Но они все шли и шли. Бесконечный, бездушный поток. Они не пытались убить его. Они просто изматывали его. Давили числом.
Наконец, он споткнулся. Упал на одно колено. Глефа казалась тяжелой, как гора. Он был пуст. Истощен.
Из-под земли вырвались цепи, выкованные из костей и застывшего страдания. Они оплели его руки, ноги, тело, пригвоздив к полу. Он пытался вырваться, но сил не было.
Лорд Малигнар медленно подошел к нему. Он с интересом посмотрел на пленника, как энтомолог смотрит на пойманного редкого жука.
— Великолепно. Какая выносливость. Какая воля. Ты станешь жемчужиной моей коллекции.
Он протянул свою бледную, изящную руку и коснулся пульсирующей Глифы на предплечье Моргрена.
— Не волнуйся. Я не убью тебя. Я буду разбирать тебя. Медленно. Слой за слоем. Мы с тобой узнаем все тайны этого дара Повелителя Хаоса. Твои крики станут музыкой для моих экспериментов.
Моргрена поволокли вглубь некрополя. Он пережил предательство богов, погубил демона и вампира. Но он проиграл своей собственной, жалкой человеческой слабости. Он попался в ловушку, расставленную не для воина, а для человека с разбитым сердцем.
И когда тьма гробницы сомкнулась над ним, он понял, что есть вещи страшнее смерти. И одна из них — стать экспонатом в коллекции бессмертного, любопытного чудовища.
Глава 24 Урок некроманта
Цепи уходили в камень стола и натягивались при малейшем движении. Моргрен проверил левую руку, потом правую; звенья ответили одинаковым холодом, добросовестным, почти ласковым. Зеленоватый свет полз по звеньям и проваливался под кожу. Малигнар не торопился входить. Работа некроманта уже шла без него.
Моргрен был экспонатом. Распятый на центральном столе цепями из закаленной тени, он был гол и уязвим под холодным, любопытным взглядом древнего эльфа. Малигнар не пытал его. Он его изучал.
— Удивительная симбиотическая связь, — произнес некромант, ввинчивая в плоть Моргрена, вокруг Глифы Жнеца, тонкие иглы из живой кости. Иглы не причиняли физической боли. Они проникали глубже, в его ауру, в его душу. — Бел'Агор — эстет. Он не просто вживил в тебя паразита. Он вплел его в саму ткань твоего отчаяния. Твоя скорбь — это катализатор. Твоя ярость — топливо.
Малигнар отошел к панели управления, испещренной пульсирующими рунами.
— Но чтобы по-настоящему понять природу вашего союза, я должен увидеть, как он взаимодействует с истинной, упорядоченной некромантией. Я подключу тебя к своей сети. К своему Тихому Королевству. Ты станешь на время его частью. Нервным узлом. И я увижу, как твоя хаотичная скверна реагирует на мою совершенную гармонию.
Моргрен стиснул зубы, ничего не отвечая. Он стал камнем, ожидая своего часа.
— Начинаем интеграцию, — с бесстрастностью хирурга объявил Малигнар.
Иглы в его теле вспыхнули ледяным, мертвенным светом. И его сознание раскололось. Он почувствовал их. Тысячи. Сотни тысяч. Всю армию нежити, что спала в саркофагах Некрополя. Он был связан с каждой куклой, с каждым скелетом, с каждым зомби. Он чувствовал их коллективную пустоту и единую, холодную волю Малигнара, что дирижировала этим безмолвным хором. Это было омерзительно. Это было похоже на утопление в океане льда и безразличия.
Некромант начал свой эксперимент. Он пропускал через Моргрена тонкие потоки своей энергии, наблюдая, как Глифа реагирует, как она пытается поглотить их, как она отторгает их. Он был полностью поглощен процессом, его обсидиановые глаза горели научным азартом.
И в этом была его роковая ошибка. Он создал двусторонний канал. Он открыл дверь.
Моргрен ждал. Он позволил эльфу погрузиться в свои исследования, усыпил его бдительность. А затем, собрав всю свою волю, всю свою боль и всю свою ненависть, он нанес ответный, ментальный удар.
Он не пытался отдать приказ. Это было бы слишком грубо. Он сделал нечто куда более изощренное. Он поделился.
Он взял самое ядовитое, самое хаотичное воспоминание, что было в его душе — не смерть Лианны, нет, эта боль была его и только его. Он взял воспоминание о моменте своего перерождения на Арене. О сделке с Бел'Агором. Он взял квинтэссенцию чистого, незамутненного, всепоглощающего голода Бездны, который он испытал в тот миг. И он впрыснул этот ментальный яд в сеть.
Для идеально упорядоченной, холодной и безразличной армии Малигнара это было подобно капле чистого Хаоса, упавшей в сосуд с переохлажденной водой.
Реакция была мгновенной и катастрофической.
По всей сети, от куклы к кукле, прокатилась волна безумия. Пустота в них внезапно была заполнена бессмысленным, неутолимым голодом. Они не знали, чего хотят, но хотели этого с отчаянной, первобытной силой.
По всему Некрополю раздался скрежет. Скелеты начали ломать свои собственные кости. Зомби — вгрызаться в плоть друг друга. Тени — с визгом разрывать самих себя. Идеально настроенный инструмент превратился в оргию бессмысленного, хаотичного саморазрушения.
Малигнар закричал. Его разум был подключен к этой сети. И теперь по нему волнами било безумие и агония тысяч его созданий. Психическая обратная связь была чудовищной. Он рухнул на колени, из его глаз, ушей и носа хлынула черная кровь.
Иглы, связывавшие Моргрена, потухли и рассыпались в прах. Цепи, лишенные воли хозяина, упали. Он был свободен.
Он поднялся со стола. Глефа Жнеца сама собой обрела плоть в его руке, голодная и яростная.
— Ты… ты… что ты наделал?! — прохрипел эльф, с ужасом глядя на то, как его вековая работа пожирает сама себя. — Ты осквернил… гармонию!
— Я просто показал твоим куклам вкус настоящей свободы, — ответил Моргрен, подходя к нему. — Свободы от всего.
Он замахнулся. Даже ослабленный, Малигнар был могущественным магом. Он выставил перед собой щит из костей. Но глефа Моргрена прошла сквозь него, как сквозь туман, и вонзилась эльфу в плечо. Лезвие не столько ранило, сколько пило. Магия, жизнь, сама суть древнего некроманта хлынула в Глифу.
— Нет… Мои знания… Моя сила… — шептал эльф, чувствуя, как становится пустым. В последней отчаянной попытке он вырвал из-за пазухи артефакт — пульсирующий черный камень — и попытался активировать его. Но Моргрен был быстрее. Он вырвал глефу и нанес последний, обезглавливающий удар.
Тело эльфа истлело, оставив лишь доспехи и артефакт, упавший на пол с тихим стуком. Сердце Тихого Королевства.
Моргрен поднял его. И в тот же миг ощутил новое, холодное присутствие. Закон. Древний бог смерти, Морос.
«Ты держишь Сердце. Ты коснулся моего домена. Теперь ты — его часть», — прозвучал в его голове безразличный голос. «Каждая душа, что ты поднимешь, будет стоить частицы твоей. Каждый секрет смерти сделает твою кровь холоднее. Ты будешь жить, но перестанешь быть живым. Это не сделка. Это — цена».
Присутствие исчезло. Моргрен стоял, сжимая в руке артефакт. Он чувствовал это. Легкий, едва уловимый холод в венах. Тепло его собственной крови стало чуть слабее. Он стал… дальше от жизни.
Он посмотрел на останки мертвецов, что еще корчились в агонии безумия. Он протянул руку, сжимая Сердце. Он сосредоточился, вливая в артефакт не чужую, а свою собственную жизненную силу, принимая названную Моросом цену.
Безумие прекратилось. Мертвецы замерли, а затем медленно повернули свои пустые глазницы к нему. И в их глубине загорелся холодный, послушный свет. Его свет.
Он победил. Он обрел силу повелевать мертвыми.
Но цена была уплачена. Его душа очерствела. Он чувствовал, как последние остатки человеческого тепла покидают его, уступая место могильному холоду. Он становился живым трупом, ведущим за собой армию мертвецов.
Он посмотрел на свою новую, безмолвную армию. Впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким. Но это было утешение мертвеца, нашедшего покой среди могил.
— За мной, — приказал он. И его голос был похож на шелест сухих костей на ветру. — Наша работа только начинается.
Глава 25 Цена высокомерия
Мёртвым не требовался привал. К утру Моргрен стал отставать от собственной армии; ремень вгрызался в плечо, под коленями собиралась тупая, тяжёлая боль. Впереди лежали болота. Он смотрел на тёмную полосу камыша и подгонял себя, забыв, как прежде подбирал шаг, чтобы Лианна успевала рядом.
Сердце Тихого Королевства в его левой руке пульсировало в такт его замедлившемуся сердцебиению. С каждым поднятым мертвецом он чувствовал, как еще одна капля тепла покидает его тело, как еще один осколок души каменеет. Но власть... власть была пьянящей.
Он шел на юг, туда, где по слухам, собирался новый легион Инквизиции под командованием Архи-Инквизитора Габриэля Светоносца. Тысяча храмовников, батальон боевых священников, десяток архангелов в человеческих телах. Армия, которая шла зачистить болота от нечисти.
Идеальная цель для проверки новых сил.
Он нашел их лагерь к полудню. Белые шатры были расставлены идеальными рядами на холме, окруженном рвом и частоколом. Знамена с изображением золотого солнца развевались на ветру. В центре лагеря возвышался огромный походный алтарь, от которого исходило мягкое, теплое сияние.
Моргрен остановился на гребне противоположного холма. Его мертвая армия выстроилась за ним. Он был уверен в победе. Что могли сделать смертные воины против тех, кто уже познал смерть?
Он поднял Сердце Тихого Королевства и произнес слова команды:
— Surgite et opprimite!
Мертвецы двинулись вниз по склону. Медленно, неотвратимо, как сама смерть. Моргрен чувствовал их через артефакт, направлял их движения, тратя свою жизненную силу на поддержание их существования.
Первыми их заметили дозорные. Рога затрубили тревогу. Лагерь пришел в движение. Но это было не паникой. Это была железная дисциплина людей, которые знали, что сражаются за свет против тьмы.
Архи-Инквизитор Габриэль вышел из своего шатра. Высокий, седовласый воин в белых доспехах, с мечом, пылающим святым огнем. Он посмотрел на приближающуюся орду нежити и улыбнулся. Улыбкой человека, который наконец-то нашел достойного противника.
— Sanctus Ignis! Purifica omnia! — прогремел его голос.
От алтаря взметнулся столп белого пламени. И это пламя начало расползаться по земле, превращая саму почву в оружие против нечисти.
Первые ряды мертвецов вступили на освященную землю. И начали гореть. Не просто тлеть — они горели изнутри, их кости трескались, плоть осыпалась пеплом. Святая магия была их естественным врагом.
Моргрен почувствовал боль. Каждый уничтоженный мертвец отзывался болью в его груди, забирал с собой кусочек его силы. Но он упрямо продолжал насылать их вперед. Он потратил слишком много, чтобы отступить сейчас.
Храмовники вышли из лагеря строем. Их мечи и копья были благословлены, их доспехи — освящены. Они врезались в ряды нежити, как раскаленный нож в масло. Каждый их удар уничтожал троих мертвецов. Их боевые кличи были молитвами, их оружие — гневом небес.
А затем в бой вступили боевые священники. Их заклинания были не огненными шарами, а волнами чистого света, что смывали нежить, как цунами смывает песчаные замки.
Моргрен отчаянно пытался компенсировать потери, поднимая новых мертвецов из земли. Но каждое заклинание высасывало из него больше сил. Его кожа стала серой, как у трупа. Дыхание — прерывистым. Сердце едва билось.
Через час от его гордой армии осталась жалкая горстка. А храмовники даже не вспотели.
Габриэль сам шел на него. Его меч пылал, как маленькое солнце.