Тёмный ведьмак. Песнь скорби
Моргрен посмотрел на свои руки. Хотелось коснуться её, вернуть хоть что-нибудь из недавнего тепла; ещё сильнее хотелось потребовать, чтобы она перестала так смотреть.
Он остался на месте.
— Я помню, как ты поёшь, — сказала она. — И вижу, что ты делаешь. Одно не отменяет другого.
— Что мне сказать?
— Правду, если она у тебя осталась.
Он поднял глаза.
— Я хочу, чтобы ты не уходила. И не знаю, имею ли право просить.
Лианна помолчала, затем поправила ворот его одежды: он загнулся внутрь и тёр шею.
— Просить можешь.
Она убрала руку прежде, чем он успел накрыть её своей. Моргрен почувствовал холод на том месте, где только что были её пальцы. Он не потянулся следом.
— Это было… впечатляюще, — тихо сказала она. Слова дались ей с трудом. — Кто они? Те, что дали тебе… это?
— Старые боги, — ответил он, не глядя на нее. Он смотрел на свои руки, будто они принадлежали чужаку. — Те, кого свергли, чтобы построить этот мир. Теперь они хотят вернуть свои долги. С процентами.
— И ты — их процент? — в ее голосе прорезалась горечь.
— Я — их коллектор.
— Тогда прочти договор, пока тебя самого не взыскали, — сказала Лианна.
Моргрен развернул ладонь. Вдоль линии жизни темнела тонкая трещина. Он не мог удерживать мечи и Глифу: для одного пришлось разрушить другое. И голоса требовали не новых побед, а открыть следующую жилу, дать им еще один выход.
— Трижды удержал клинки, — сказал он. — С каждым разом связь тоньше. Они молчали об этом.
— Продавец плохого товара редко начинает с недостатков.
Она перевязала его ладонь чистой полоской из подкладки. За ночь у нее закончились тряпки. Моргрен подумал, что именно это и делает войну настоящей: в какой-то момент перевязывать приходится тем, что еще держит одежду.
В этот момент тишину нарушил звук. Не угрожающий. А медленный, размеренный стук посоха о камень. Из императорской ложи, откуда до этого спрыгнул Зерах, к ним спускались трое. Они не были воинами. Они были хуже. Они были властью.
Первым шел невероятно тучный мужчина, чье тело едва помещалось в роскошный, шитый золотом халат. Его лицо было бледным, одутловатым, а маленькие глазки блестели умом и абсолютной, всепоглощающей жадностью. Это был Паво Золотой, глава Торговой Гильдии, неофициальный казначей и ростовщик Картана.
Второй была женщина неземной красоты. Ее платье из полупрозрачного лунного шелка, казалось, было соткано из самого тумана, а иссиня-черные волосы украшали живые, светящиеся орхидеи. В ее фиалковых глазах плескалась вековая скука и знание всех человеческих пороков. Леди Амарант, хозяйка Гильдии Куртизанок, чьей настоящей валютой были не ласки, а секреты и шантаж.
Третьим был высокий, иссохший воин в старых, но безупречно ухоженных латах. Его лицо было сетью шрамов, а в единственном глазу горел холодный огонь человека, видевшего падение империй. Каэлен Ржавый, бессменный магистр Гильдии Наемников и хозяин этой самой Арены.
— Какое представление, — промурлыкал Паво, обмахиваясь веером из перьев грифона. Его голос был жирным, как и он сам. — Право слово, лучшее за весь сезон. Чемпион повержен, демон изгнан, вампир-аристократ обращен в прах. Город говорит только о вас.
— И мы пришли выразить свое… восхищение, — добавила Леди Амарант. Ее голос был как мед, в который добавили яд. — И задать простой вопрос. Кто вы такие? И, что более важно, сколько вы стоите?
— Мы не продаемся, — отрезала Лианна.
Каэлен Ржавый хмыкнул. Звук был похож на скрежет задвигаемой тюремной решетки.
— Дитя, в Картане продается все. Абсолютно все. Вопрос лишь в цене и в том, кто покупатель. Вы наделали много шума. Убили гончую Лорда Волкова. Это не останется без ответа. Вы привлекли внимание сил, с которыми даже мы предпочитаем не ссориться. Вы — проблема.
— Но любая проблема — это возможность для прибыли, — подхватил Паво, облизываясь. — Мы предлагаем вам сделку. Покровительство. Станьте Чемпионами Картана. Не этими жалкими рабами на арене. А настоящими. Нашими личными… специалистами по решению деликатных вопросов. Взамен — золото, информация, защита. Нейтралитет Картана — вещь дорогая, но прочная. Ни Инквизиция, ни маги не посмеют сунуться сюда с войной. Подумайте. Это лучшее предложение, которое вы получите в своей никчемной жизни.
Моргрен молчал, взвешивая их слова. Это была золотая клетка. Сытая, безопасная, но все же клетка. Рабство у богов или рабство у смертных, погрязших в разврате? Выбор был невелик.
«Они предлагают тебе поводок, наш клинок», — пророкотал в его душе Коварь. «Но даже собака на поводке может перегрызть глотку врагу своего хозяина. Если этот враг — и наш враг».
— Мы поду… — начала было Лианна.
Но ее прервал воздух. Он внезапно стал холодным, и в центре арены, между ними и гильдейскими мастерами, он начал уплотняться, собираясь в фигуру. Через мгновение перед ними стояла проекция — высокая, призрачная фигура в серой мантии, расшитой серебряными созвездиями. Архимаг Терон Вэйн.
— Мастера Картана, — его голос был лишен эмоций, холоден, как космос между звездами. — Ваша игра в нейтралитет окончена. Существо, стоящее перед вами, больше не просто аномалия. Оно — нексус запретных сил, угрожающий самой ткани реальности. Выдача его Академии Асура больше не является просьбой. Это — ультиматум. У вас есть один цикл луны. После чего мы будем вынуждены применить протокол полной астральной стерилизации. Благодарю за внимание.
Проекция исчезла. Паво Золотой перестал обмахиваться веером. На лице Леди Амарант впервые промелькнуло беспокойство.
Но это было не все.
С неба, с пронзительным свистом, ударил столб белого огня. Он врезался в песок в нескольких метрах от них. Когда свет померк, на его месте стоял он. Главный Инквизитор Валериус. Его серебряные доспехи были новыми, сияющими, а на лице не было ни царапины после падения Цитадели. Он выглядел спокойным и смертельно опасным.
— Архимаг, как всегда, многословен, — произнес Валериус, и его голос был тверд, как догмат веры. — Мое предложение проще. Вы отдаете мне еретика и его ведьму. Прямо сейчас. Или я объявляю Священный Крестовый Поход на этот город-бордель. И мы выжжем вашу клоаку до самого основания, пока не найдем их. Ваш выбор.
Арена погрузилась в звенящую тишину.
Две величайшие силы мира предъявили свои права на Моргрена. И город Картан, эта цитадель порока и нейтралитета, оказался между молотом и наковальней.
Гильдейские мастера медленно повернулись к Моргрену. Их предложение, их покровительство, их золото — все это превратилось в пыль перед лицом таких угроз. В их глазах он был уже не ценным активом. Он был чумой. Проклятием, которое пришло в их город.
— Ну, — произнес Каэлен Ржавый, и в его единственном глазу не было ничего, кроме усталого цинизма. — Похоже, переговоры окончены.
Он медленно вытащил из ножен свой огромный, покрытый зазубринами меч. Наемники, до этого прятавшиеся в тенях трибун, начали выходить на свет. Сотни.
Лианна встала рядом с Моргреном, в ее руках заплясали огоньки боевых заклятий.
Они стояли в центре арены. Перед ними — армия наемников и три самых могущественных смертных в городе. Справа — ультиматум и угроза тотального уничтожения от Инквизиции. Слева — холодное обещание стерилизации от магов.
Они были в ловушке. Абсолютной, полной, безвыходной.
Моргрен посмотрел на Валериуса, на пустое место, где был Архимаг, на Каэлена. И впервые за долгое время он улыбнулся. Улыбка была страшной, хищной, полной безумия.
— Похоже, у нас тут назревает вечеринка, — сказал он, и в его руках, вспыхнув черным и белым светом, материализовались Тишина и Отмщение. — Но вы забыли спросить моих хозяев. Приглашены ли вы на нее.
Он поднял мечи, скрестив их над головой.
— Они говорят, — его голос стал хором древних, мстительных богов, — что ваш мир — их тюрьма. А я — ключ. И сегодня… я начинаю открывать двери.
Под Ареной дрогнул песок. На нем выступали руны. Моргрен отступил, но круг уже прошел за его спиной. На этот раз древняя сила не обещала ничего вслух.
Глава 20 Цена тишины
Золотой свет, хлынувший с небес, был не теплым. Он был холодным, как ярость звезд, и тяжелым, как приговор. Архиангел Разиэль, Пламя Правосудия, спускался на Арену, и под его взглядом сам воздух превращался в хрусталь. Наемники и инквизиторы пали на колени, не в силах вынести этого божественного давления.
Лишь Моргрен стоял. Сила мертвых богов, кипевшая в его жилах, была единственным, что позволяло ему дышать в этой атмосфере абсолютного Порядка.
— Неравный бой, — прошептала Лианна, вставая рядом с ним. Ее лицо было бледным, но в глазах горела упрямая решимость. — Даже для тебя.
— Тогда умрем красиво, — прорычал Моргрен и бросился навстречу спускающемуся божеству.
Тишина и Отмщение пели в его руках, черная пустота и белая ярость против золотого света. Он ударил, и его клинки встретили невидимый барьер, ауру святости, окружавшую Разиэля. Арена содрогнулась от столкновения. Искры, каждая из которых могла бы испепелить город, посыпались на окровавленный песок.
Это был бой мотылька, бьющегося о поверхность солнца. Мощь Разиэля была абсолютной, его каждое движение — незыблемым законом. Он даже не смотрел на Моргрена. Он смотрел сквозь него, на силы, что его питали.
И тогда голоса в голове Моргрена закричали от ужаса.
«Законник! Он пришел!»«Его свет… он видит нас в нашей темнице! Он может уничтожить наши самые сути!»«Наш договор не включал в себя войну с Небесами! Прощай, смертный! Твоя месть была славной, но короткой!»
Сила иссякла. Тишина и Отмщение растаяли в его руках, как дым. Он остался один, безоружный, падая на колени под невыносимым давлением, а с небес на него уже несся карающий луч чистого, божественного огня.
Он закрыл глаза, ожидая конца.
Лианна почувствовала, как защита истончается перед ударом. У служебной калитки за спиной Моргрена теснились люди с Арены: носильщик с переломанной рукой, две уборщицы, мальчик, вцепившийся в связку ключей. Луч пройдёт через них. Она успела увидеть это с беспощадной ясностью, до последней согнутой головы.
— Веди всех, — велела она мальчику и толкнула к замку. — Не оглядывайся.
Ключи звякнули. Лианна шагнула навстречу свету. Страх перехватил горло; ещё можно было отступить на полшага. Она осталась.
Но вместо испепеляющей боли он ощутил лишь короткую вспышку тепла перед собой. Он открыл глаза.
Лианна.
Она стояла там, между ним и смертью. Ее руки были раскинуты, а вокруг нее сиял последний, отчаянный щит, сотканный из всей ее магии, всей ее жизни. Она улыбнулась ему. Печальной, прощальной улыбкой.
Божественный огонь коснулся щита. Тот продержался не дольше мгновения. А затем исчез. И Лианна вместе с ним.
Она не закричала. Она просто превратилась в миллиарды золотистых искорок, которые медленно, как снег в безветренный день, начали оседать на землю.
Мир для Моргрена перестал существовать. Он склонился вперёд, протягивая руку к светящемуся пеплу. К тому, что осталось от нее.
Пустота.
Разиэль, исполнив свой долг, уже заносил руку для второго, последнего удара, когда над ареной разлился ленивый, бархатный смех.
— Какая предсказуемая, какая унылая пьеса. Праведный гнев, героическое самопожертвование… Мне почти захотелось зевнуть. Неужели Порядок не способен придумать ничего нового?
Воздух замерцал, исказился, словно от полуденного зноя, и на императорской ложе, развалившись на призрачном троне из теней и стонов, материализовался он. Князь Демонов Бел'Агор. Он с интересом разглядывал сцену, постукивая длинным когтем по подлокотнику.
— Бел'Агор! — пророкотал Разиэль, и в его голосе впервые прозвучала ярость. — Твое присутствие здесь — нарушение всех Договоров!
— Договоры — для рабов, мой пернатый друг, — лениво ответил Князь Демонов. — Я же — ценитель. И мне не нравится, когда игра заканчивается так быстро. Вселенское равновесие — хрупкая вещь. Слишком много Порядка, слишком много Хаоса, слишком много Голода извне — все это ведет к одному и тому же скучному финалу. А я люблю, когда финал непредсказуем.
Он посмотрел на Моргрена, на его пустую, сломленную фигуру.
— Он потерял свои игрушки. И свою ведьму. Какая трагедия. Он сломлен. А сломанные вещи — самые интересные. Они могут либо рассыпаться в прах, либо стать чем-то новым, не так ли?
Разиэль в ужасе посмотрел на Бел'Агора, потом на Моргрена. Он понял, что сейчас произойдет.
— Не смей!
— О, я посмею, — улыбнулся Бел'Агор. — Я просто добавлю на весы новую гирьку.
Он протянул руку, и в его ладони появился черный, пульсирующий объект, похожий на застывший сгусток тьмы.
— Вот, смертный. Подарок. Назовем его «Глифа Жнеца Душ». Она займет место твоей старой, сломанной царапины. Она будет расти от того, чем ты ее накормишь. Она даст тебе силу убивать ангелов. И демонов. И богов, если хватит духу.
Моргрен поднял голову. В его глазах не было ничего, кроме пепла.
— Цена?
Бел'Агор расхохотался.
— А он мне нравится! Никакого альтруизма, верно. Цена будет. О, да, она будет высокой. Однажды, когда ты будешь стоять на вершине мира, когда ты будешь держать в руках то, что тебе дороже собственной жизни и обретённой силы, я приду. И заберу свой долг. А теперь решай. Принять мой дар и жить, чтобы мстить. Или умереть здесь, как собака, и встретить свою ведьму в серой пустоте забвения.
Смех оборвался на полуслове.
— И еще условие, маленький жнец. Каждая чужая память занимает место. Хочешь мастерства — придется уступить свое. Никто не даст тебе вторую жизнь в прибавку к первой.
Моргрен вспомнил пустоту на месте имени наставника. Значит, это началось раньше дара.
— Я смогу выбирать, что потерять?
— Иногда. Это и есть самая изысканная часть.
Пепел оставался теплым. Моргрен ненавидел себя за то, что еще слушает условия.
Моргрен посмотрел на горстку светящегося пепла на своих ладонях. Забвение было бы милосердием. Но он не заслуживал милосердия.
— Я согласен.
— Прекрасно! — Бел'Агор щелкнул пальцами.
Черная Глифа сорвалась с его руки и, пронзив пространство, впилась в предплечье Моргрена, в старые шрамы. Боль была такой, будто в его вены влили жидкую ночь. Новые, замысловатые узоры расползлись по его коже, живые, хищные и полные обещаний.
Разиэль, видя это, взревел от ярости. Но он был слугой Порядка, а не Хаоса. Вступить в открытый бой с Князем Демонов здесь, в смертном мире, означало бы развязать войну, которая уничтожит континент. Его мандат этого не позволял.
— Ты поплатишься за это, отродье Бездны! — прокричал он Бел'Агору. А затем, бросив на Моргрена взгляд, полный ненависти и обещания грядущей кары, он растворился в столпе золотого света, уносясь обратно в свои небесные чертоги. Он сбежал. Сбежал от демона, оставив на поле боя его новую, ужасающую игрушку.
Бел'Агор зевнул.
— Кажется, представление окончено. Удачи тебе, мой маленький жнец. Не разочаруй меня.
Он исчез. Арена снова погрузилась в тишину. Валериус, гильдейские мастера, наемники — все смотрели на Моргрена с парализующим ужасом.
Он медленно поднялся. Новая Глифа на его руке пульсировала в такт его пустому сердцу. Он чувствовал ее голод. И он знал, что теперь этот голод — его собственный.
Он не стал ни с кем говорить. Он просто пошел к выходу. И толпа расступилась перед ним. Инквизиторы, наемники — никто не посмел поднять на него оружие. Они смотрели на него, как на ходячую чуму.
Он вышел с арены и растворился в грязных улицах Картана. Один. С горсткой пепла в мешочке на груди и договором с самим адом на своей руке. Он был опустошен. Он был сломлен.
И он был опаснее, чем когда-либо. Потому что теперь ему было все равно.
Глава 21 Вкус пепла
В Картане по-прежнему продавали рыбу, разбавляли вино и спорили о пошлинах. Моргрен прошел мимо жаровни хлебницы Миры и не остановился. В кармане лежал мешочек, который почти ничего не весил. Он поправлял его на каждом повороте, боясь потерять.
Пепел на его ладонях, который он ссыпал в мешочек. Пепел в его душе, где еще вчера горел ее зеленый, язвительный огонь. Пепел на языке, сухой и горький.
Он не помнил, как покинул Арену. Он просто шел, куда несли его ноги, сжимая в руке мешочек, как утопающий цепляется за щепку в безбрежном океане. Его ноги сами привели его в самую глубокую и грязную дыру на Дне, в таверну под названием «Последний Глоток». Название было честным. Воздух здесь был таким, что каждый вдох мог стать последним.
Он сел за липкий стол в углу и бросил на стойку несколько монет.
— Самого крепкого, что у тебя есть, — прохрипел он. Трактирщик, одноглазый орк с обожженным лицом, молча налил ему в щербатую кружку мутную, пахнущую ацетоном жидкость. Моргрен залпом осушил ее. Огонь прожег его глотку и пищевод, но не достиг души. Там по-прежнему был лед.
Он пил. Кружка за кружкой. Он пил, пытаясь сжечь ее образ, вытравить из памяти звук ее последнего, оборвавшегося вздоха. Но алкоголь был слаб. Он лишь делал воспоминания ярче, острее. Он снова и снова видел ее улыбку, ее превращение в свет и прах. Он слышал предательский шепот мертвых богов. Он чувствовал холодное, насмешливое присутствие Бел'Агора.
Пустота. Новая Глифа Жнеца на его руке молчала. Она была частью его, но пока еще чужеродной, спящей. Она не предлагала утешения. Она ждала.
Пьяные наемники за соседним столом о чем-то громко спорили. Один из них, огромный, бородатый детина, толкнул Моргрена.
— Эй, покойник, чего расселся? Заплатил за свое пойло — так проваливай!
Моргрен медленно поднял на него глаза. В его пустых, мертвых зрачках наемник увидел нечто такое, отчего его пьяный кураж мгновенно испарился. Он увидел бездну, которая смотрела на него с холодным, голодным интересом. Он увидел человека, который уже умер, и которому абсолютно, совершенно нечего терять.
— Прости, друг, — пробормотал он, пятясь. — Я… я не хотел.
Моргрен отвернулся. Насилие. Оно тоже не приносило утешения. Лишь усталость.
Он вышел из таверны и побрел дальше, вглубь ночи. Ему нужно было что-то сильнее. Что-то, что могло бы заглушить крик в его душе. Он нашел это в Квартале Сладких Грез, в подвале, окутанном дурманящим дымом черного лотоса.
Он заплатил остатками чести и лег на грязные шелковые подушки. Старый, похожий на мумию эльф вложил ему в руки кальян с длинной трубкой. Дым был сладким, терпким. И он унес его.
Но не в покой.
Он снова стоял на Арене. Но на этот раз Лианна не сгорала. Она стояла перед ним, целая и невредимая, и смотрела на него с укором.
— Почему ты не спас меня, Моргрен? — спросила она, и ее голос был эхом в его черепе. — Ты был так занят своими богами, своими сделками. Ты позволил им предать тебя. Ты позволил мне умереть.
— Я не мог… — шептал он в своем наркотическом бреду.
— Ты не хотел. Ты выбрал силу. Снова. Сначала Глифа, потом боги, теперь демон. Ты всегда выбираешь силу. А я была лишь ценой, которую ты заплатил.
Ее образ начал таять, превращаясь в пепел. Он пытался удержать его, но пепел просачивался сквозь пальцы.
Он очнулся от того, что его трясли. Он лежал в грязной подворотне, его вырвало. Кальянщик, забрав плату, просто вышвырнул его на улицу. Кошмар был реальнее яви. Боль стала лишь сильнее.
Оставалось последнее. Последнее убежище негодяев и отчаявшихся. Забвение в чужой плоти.
Квартал Красных Фонарей встретил его приторным запахом духов и отчаяния. Женщины в окнах, с пустыми, нарисованными лицами, манили его. Их улыбки были такими же фальшивыми, как и обещания богов. Он вошел в первый попавшийся бордель. «Шелковая паутина».
Он выбрал не самую молодую и не самую красивую. Он выбрал ту, в чьих глазах была та же усталость, что и в его душе. Он заплатил, и она повела его в маленькую комнатку наверху.
— Что ты хочешь, милый? — спросила она своим профессиональным, безразличным голосом, начиная расстегивать платье.
— Ничего, — ответил он, садясь на край кровати. — Просто… поговори со мной.
Женщина замерла. Она видела многое, но это было в новинку. Она села рядом, на безопасном расстоянии.
— Ты не похож на остальных. У тебя глаза мертвеца. Кого ты потерял?
Он не ответил. Он просто достал мешочек с пеплом и сжал его в руке.
— Ее, — наконец, выдавил он.
Женщина помолчала.
— Она была красивой?
— Она была… живой.
Он лег на кровать, не раздеваясь, и отвернулся к стене. Он не хотел ее тела. Он хотел просто присутствия. Присутствия кого-то живого в его мертвой вселенной. Женщина, вздохнув, легла рядом, поверх одеяла. Она не знала, что еще сделать.
Он лежал, глядя в стену, и чувствовал тепло ее тела за спиной. Но это было чужое тепло. Оно не грело. Оно лишь подчеркивало холод внутри него. Он пытался представить, что это Лианна. Что она сейчас съязвит что-нибудь о том, в какую дыру он ее привел. Но образ не шел. Память была осквернена.
Он понял.
Не будет утешения. Ни в вине, ни в дыму, ни в чужих объятиях. Боль не уйдет. Она — это все, что у него осталось. Она — это она. И пытаться заглушить ее — значит предать ее память. Снова.
Он резко сел. Женщина испуганно отшатнулась.
— Прости, — сказал он, вставая. Он бросил на кровать еще несколько монет. — За твое время. Он вышел из комнаты, из борделя, на улицу.
Ночь подходила к концу. Предрассветный воздух был чище, холоднее. Он стоял посреди пустой улицы, и впервые за много часов его разум был ясен.
Он не мог избавиться от боли. Он не мог найти утешение.
Значит, он должен был сделать единственное, что оставалось.
Он должен был принять ее. Стать ею.
Он поднял свою левую руку. Новая Глифа Жнеца мягко пульсировала, черная и голодная.«Ну что, насытился своей скорбью, смертный?» — прошелестел в его голове насмешливый голос Бел'Агора. Моргрен не ответил демону. Он говорил с собой.
Прощай, утешение. Прощай, покой. Прощай, надежда.
Он перековал свое горе в холодную, острую, как обсидиан, ярость. Он вложил свою боль в новую цель. Он не будет искать забвения. Он будет нести его другим.
Его скорбь не была слабостью. Она стала его топливом. Его месть не будет быстрой и горячей. Она будет долгой, холодной и всеобъемлющей. Он разрушит все, что привело к ее смерти. Богов, демонов, инквизиторов, магов. Весь этот проклятый мир. Он станет чумой, мором, жнецом.
Он нашел свое утешение.
Не в забвении. А в приговоре. Который он только что вынес всему сущему.
Он посмотрел на свою руку. Глифа была голодна. И он знал, кто станет ее первой пищей. Он не будет прятаться. Он пойдет прямо в сердце улья. К тем, кто посмел считать себя хозяевами этого города. Гильдейские мастера. Их души станут первым камнем в фундаменте его новой, кровавой церкви. Церкви имени ее пепла. Он вспомнил вес утраченной глефы. Пальцы сомкнулись на пустоте — и пустота обрела древко, холодное лезвие, знакомый крюк. Старая сталь осталась в храмовой трещине; это оружие вышло из узора на его руке. Моргрен спрятал его под плащ.
За дверью Мира укладывала несвежий хлеб в мешок. Сын спал на перевёрнутой корзине, поджав босые ноги. На её запястье темнел старый ожог.
— Две, — сказал он и положил монету.
Мира завернула лепёшки. Он смотрел на свёрток, пока не понял, что ждёт знакомой руки рядом. Вернул одну.
Женщина не спросила почему.
— С той, рыжей, ещё трое ушли, — сказала она. — От ворот Арены. Люди говорят.
Моргрен хотел спросить имена. Воздух застрял в горле. В чужом рассказе Лианна успела сделать что-то, чего он не видел, спасти кого-то, кого он не помнил; её смерть вдруг оказалась больше его собственного горя.
— Ешь, — сказала Мира. — Мёртвые от этого не обидятся.
Утром он пойдёт убивать хозяев города. Сейчас держал под дождём остывающий хлеб и не мог заставить себя проглотить первый кусок.
Глава 22 Жатва в Картане
К утру вино кончилось. Моргрен умывался над треснувшим тазом; рядом стояли две кружки, и одна никак не желала превращаться в ненужную вещь. Он убрал её в шкаф. Вторую задел локтем, вытирая руки. Черепки рассыпались по полу с таким будничным звоном, что захотелось закричать.
Он пришел с наступлением сумерек.
Моргрен не крался. Он не прятался. Он просто шел по улицам Финансового квартала, и его фигура в темном плаще была как дыра в яркой, кричащей ткани городской жизни. Люди расступались перед ним, не потому, что узнавали его, а потому, что чувствовали холод, исходящий от него. Холод человека, который пришел не торговать, а закрывать счета.