Тёмный ведьмак. Песнь скорби
Моргрен молча зажег небольшой магический светильник — артефакт Ордена, дававший холодный, неживой свет. Свет выхватил из темноты их новую реальность. Они стояли по щиколотку в теплой, густой жиже, которая медленно текла по каменному желобу. Стены туннеля были покрыты не слизью, а чем-то худшим — многолетним слоем органических отложений, который блестел во влажном свете, словно внутренняя поверхность гигантской артерии. С потолка свисали белесые, похожие на грибы наросты, с которых капала густая, пахнущая медью жидкость.
— Добро пожаловать в пищевод Картана, — мрачно сказал Моргрен. Он прислонился к стене, тяжело дыша. Потеря крови давала о себе знать.
Лианна, превозмогая тошноту, подошла к нему. Она молча достала из своей сумки чистую тряпицу и флягу с дезинфицирующей настойкой.
— Дай сюда, — приказала она.
Он подчинился. Она промыла глубокую рану на его предплечье. Настойка шипела, въедаясь в плоть. Он даже не поморщился.
— Спасибо, что не дал этому белобрысому ублюдку превратить меня в закуску, — сказала она, туго перевязывая рану. Ее пальцы были на удивление ловкими и сильными.
— Я просто не хотел, чтобы он испортил мне аппетит, — отрезал он. — Он слишком много говорил.
— А твой план с призывом местных жителей был верхом изящества, — не удержалась она от шпильки. — Напомни мне никогда не ходить с тобой на рыбалку.
— Кодекс, статья семьдесят два, — процитировал он, проверяя перевязку. — «Когда горишь в аду, используй для тушения самого дьявола».
Она закатила глаза, но на ее губах мелькнула тень улыбки. Они были живы. Этого пока было достаточно.
Они пошли вперед, против течения кровавой реки. Каждый шаг отдавался чавкающим, омерзительным звуком. Свет их фонаря выхватывал из темноты боковые туннели, ржавые решетки, ведущие в еще более глубокие уровни, и кости. Здесь было много костей. Целые скелеты, вросшие в органические налеты на стенах, будто несчастные души были переварены самим этим местом. Вторую решётку они нашли за поворотом. Моргрен приложил медную печать Дарена к углублению на замке; за прутьями сухо щёлкнуло. Он придержал створку, пропуская Лианну. На миг в ладони остался отпечаток чужого знака — всё, что мальчик сумел поставить между ними и смертью.
Через час пути они вышли в более широкий зал, где сходились несколько туннелей. И здесь они впервые почувствовали это.
Шепот.
Он доносился не из какого-то конкретного места. Он, казалось, исходил от самих стен, от решеток на полу, из которых поднимался пар. Это не были голоса. Это был психический осадок. Эхо предсмертной агонии тысяч гладиаторов, погибших на Арене наверху. Их боль, их ярость, их отчаяние просачивались сквозь камень, концентрировались здесь, внизу, и искали, к чему бы прицепиться.
«…предал… брат… за мешок серебра…»«…дети… они смотрели, как меня рвет на части лев…»«…я не хотел умирать… боги, я так не хотел…»
— Что это? — прошептала Лианна, хватаясь за голову. Ее магическая чувствительность делала ее особенно уязвимой.
— Призраки этого места, — ответил Моргрен, его лицо стало жестким, как камень. — Эмоциональная чума. Не слушай. Они будут пытаться залезть тебе в голову.
Но было поздно. Шепот становился громче, наглее. Он больше не был безличным. Он начал обращаться к ним.
К Лианне он взывал ее страхами. Она увидела лицо инквизитора Родриго, горящие глаза Архимага Терона Вэйна, хищную улыбку Матриарха Ксайлы. Они все шептали ей, что она слаба, что она — лишь обуза для Моргрена, что она умрет здесь, в этой грязи, и ее забудут. Она пошатнулась, ее лицо исказилось.
К Моргрену шепот был более коварен. Он не пугал. Он соблазнял.
«…столько боли… столько силы… просто вдохни ее… она сделает тебя сильнее… зачем сопротивляться? зачем страдать? стань одним из нас… стань болью… стань богом…»
Глифа на его руке, до этого дремавшая, лениво зашевелилась, как змея, почуявшая запах теплокровной добычи.
— Нет, — прорычал Моргрен. Он схватил Лианну за плечи, встряхнул ее. — Смотри на меня! Это иллюзия! Просто эхо!
— Я не могу… их слишком много… — стонала она.
И тогда он сделал то, что было сродни поцелую змеи. Он прижал свой лоб к ее лбу и силой воли соединил их сознания. Он не вторгался. Он открыл ей дверь. Дверь в свой собственный, выжженный дотла внутренний мир. Он поделился с ней своим единственным щитом — абсолютной, ледяной пустотой, выкованной годами тренировок в Ордене и отточенной постоянной борьбой с Глифой.
Она ахнула, почувствовав этот холод. Это было похоже на прыжок в прорубь посреди ледяной пустыни. Шепот в ее голове не исчез, но он отдалился, стал неразборчивым бормотанием, неспособным пробиться сквозь эту стену дисциплинированного небытия.
Они стояли так, посреди зала кричащих призраков, лоб ко лбу, две заблудшие души, делящие на двоих одно единственное убежище — холод.
— Спасибо, — прошептала она, когда он разорвал контакт.
— Это тоже есть в Кодексе, — коротко бросил он. — «Разделенная боль — это половина боли. Разделенная пустота — это двойная стена».
Они прошли зал. Шепот остался за спиной. И впереди они увидели свет.
Не яркий, а тусклый, багровый, пульсирующий, как больное сердце. Он пробивался из-за поворота туннеля. И запах изменился. К вони крови и гнили примешался аромат горячего металла и странных, тошнотворно-сладких благовоний.
За следующим поворотом пели. Голоса поднимались вместе с криками и не сбивались; чья-то боль давно стала здесь частью обряда. Лианна остановилась. Моргрен перехватил глефу ближе к лезвию — в узком проходе долгого замаха ему бы не простили.
Они осторожно выглянули из-за угла.
Туннель выводил в гигантскую пещеру, явно рукотворную. Это был древний подземный резервуар. Но то, что сделали с ним Дети Ржавой Плоти, было за гранью безумия.
Это был их храм.
Он не был построен. Он был выращен. Стены пещеры были покрыты пульсирующими органическими мембранами, сквозь которые просвечивали вросшие в них ржавые шестерни, цепи, крючья и клинки. С потолка свисали не сталактиты, а гигантские поршни, которые медленно, в такт багровому свечению, поднимались и опускались, издавая скрежещущий, стонущий звук. В центре, на возвышении из сросшихся костей и металла, стоял алтарь, на котором что-то корчилось и кричало.
А вокруг двигались они. Культисты.
Каждый из них был живым произведением искусства боли. Их кожа была испещрена ритуальными разрезами, в которые были вбиты ржавые заклепки. У одних вместо рук были приварены лезвия плугов, у других из спины торчали заточенные арматурные прутья. Они двигались медленно, в ритуальном трансе, их движения были одновременно и молитвой, и актом самоистязания. Они что-то бормотали на гортанном, скрежещущем языке.
— Матерь Бездны… — выдохнула Лианна. — Они не просто сумасшедшие. Они счастливы.
Она была права. В их глазах не было боли. Там был экстаз. Религиозное упоение.
Моргрен не смотрел на них. Он смотрел за алтарь. Там, в нише, вырубленной в стене, пульсировал он. Узел. Он выглядел как гигантское, механическое сердце, собранное из тысяч шестеренок, трубок и клапанов, по которым текла не кровь, а чистая, концентрированная агония, светящаяся багровым светом.
Глава 17 Шепот из-под камней
— Они молятся, — прошептала Лианна, и в ее голосе было отвращение, смешанное с благоговейным ужасом. — Они молятся самой агонии.
Храм Детей Ржавой Плоти был живым кошмаром. Стены из пульсирующей плоти, пронзенной костяными шипами и ржавыми крючьями. Реки густой, медленной крови, текущие по желобам в полу. И в центре, на алтаре из сплетенных страдающих тел, корчился гладиатор, чья душа и жизненная сила высасывались Узлом — гигантским, бьющимся сердцем из полированной кости и темно-багровых кристаллов.
— Это не литургия, — сказал Моргрен, его голос был холоден, как сталь глефы. — Это пиршество. И мы здесь, чтобы отравить еду.
Он шагнул из тени.
Десятки изуродованных, самоистязанных культистов повернулись к нему. Их бормотание стихло. Но тишина была нарушена не криком, а смехом. Мягким, мелодичным, похожим на звон хрустальных ножей. Смех, который был больнее любого удара.
С вершины алтаря, легко спрыгнув вниз, к ним сошел он. Хозяин Ямы.
Это не был ни человек, ни механизм. Это был демон. Прекрасный и отвратительный одновременно. Высокий, стройный, с кожей цвета полированного обсидиана. У него было четыре руки, каждая из которых заканчивалась длинными, тонкими лезвиями, похожими на скальпели хирурга. Его лицо было лишено носа и рта, но шесть горящих фиолетовым огнем глаз смотрели на них с утонченным, исследовательским любопытством. Когда он говорил, голос рождался прямо в их разумах, шелковый и полный яда.
«Какие интересные экземпляры. Заблудшие овцы в моей бойне. Одна — с искрой угасающего пламени. Другой… о, другой — настоящая диковинка. Сосуд, в котором гнездится голодный паразит из Пустоты. Я Кси'лат, Принц Агонии. И я приветствую вас в моем саду страданий».
Культисты с экстатическим ревом бросились на них.
Начался танец смерти. Моргрен крутил свою глефу, превращаясь в вихрь стали. Но фанатики, ведомые волей своего демонического покровителя, двигались с неестественной ловкостью. Они не просто атаковали — они жертвовали собой, пытаясь сковать его движения, подставиться под удар, чтобы дать другим возможность нанести рану.
Лианна, собрав остатки сил, плела щиты и метала сгустки магии, но ее сила таяла. Кси'лат не вмешивался. Он стоял, грациозно склонив голову, как ценитель искусства, наблюдающий за работой мастера.
Наконец, Моргрен увидел брешь. Он прорвался сквозь толпу и обрушил всю свою мощь на демона. Глефа, наполненная силой, ударила с яростью раненого зверя.
Кси'лат не стал блокировать удар. Он встретил его. Три из его рук-лезвий с немыслимой скоростью ударили в одну точку на древке, а четвертая, свободная рука, коснулась черного узора на предплечье Моргрена. Древко хрустнуло под сведёнными лезвиями. Моргрен удержал обе половины — ещё мгновение, пока рука демона не впилась в Глифу.
«Какая грубая, примитивная жадность», — прошелестел его голос в разуме Моргрена. «Ты хочешь питаться? Так я накормлю тебя. Пей до дна!»
И он хлынул. Поток чистой, нефильтрованной, концентрированной боли Седьмого Круга Ада. Не просто страдание смертных, а эссенция вечной, божественной агонии. Глифа, привыкшая питаться ручейками, столкнулась с цунами. Она взвыла от жадности, а затем — от ужаса. Она пыталась поглотить этот поток, но он был бесконечен. Он разрывал ее изнутри.
Моргрен закричал. Крик был нечеловеческим. Он смотрел, как черный узор на его руке трескается, как из трещин бьет слепящий черный свет. Глифа, его проклятие и его сила, его вечный спутник — ломалась. Она распадалась под напором силы, для которой не была создана. Боль от обратной связи была такой, будто в его душу вонзили раскаленную добела вселенную.
Он рухнул на колени, глефа выпала из его ослабевших рук. Его главная сила, его оружие — было сломлено.
Кси'лат с довольной улыбкой (если бы у него был рот) подошел к нему.
«Вот так-то лучше. Теперь паразит затих. И мы можем начать настоящее искусство. Я начну с нее. Я буду медленно сдирать с нее кожу и заставлю тебя смотреть моими глазами. Ты почувствуешь каждое ее содрогание».
Он повернулся к Лианне, которая в ужасе отшатнулась. Все было кончено.
В треснувшем полу проступила жила белой кости. Моргрен узнал знак из записей Кассиана: три надреза, обращенные к центру. Он не мог поднять глефу, но мог дотянуться кровавой ладонью до камня.
— Три имени, — выговорил он. — Лианна. Из тетради.
Она поняла не сразу. Потом вырвала лист, прижала к полу, чтобы его не унесло дыханием демона, и прочла имена. На третьем слоге кровь Моргрена ушла в трещину.
— Вы слышали? — спросил он у камня. — Тогда торгуйтесь.
Кси'лат остановился. У паутины боли появилось второе натяжение.
Силы не пришли на его крик. Он открыл им путь, которым они не могли воспользоваться сами.
И в этот момент абсолютного поражения, когда кровь и слезы Моргрена смешались на каменном полу, из-под самого камня заговорили Они.
«Смотрите-ка. Игрушка пустотного червя сломалась», — пророкотал голос, похожий на удар молота по наковальне.
«А ведь он так на нее надеялся. Какая жалость. Эта палка недоучки-некроманта была ему так дорога…» — прошелестел второй, острый и язвительный.
«Он сломлен. Он пуст. Он готов», — заключил третий, и его голос был тишиной, полной обещаний.
«Кто вы?» — взмолился Моргрен, цепляясь за последнюю соломинку.
«Мы — Изначальные. Мир держится на наших костях, а те, кто присвоил его, заперли нас под камнем. Ты просишь силы. Мы можем дать ее, если твоя ненависть еще способна служить чему-нибудь, кроме тебя».
Кси'лат уже занес свои лезвия над Лианной.
«Я согласен. На все», — выдохнул Моргрен.
«Ты будешь нашим клинком. И получишь оружие, которое не даст тебе забыть согласие.»
Пол под Моргреном раскололся. Обломки его глефы, лежавшие рядом, не взлетели в воздух. Они провалились в трещину и с шипением расплавились, будто были мусором, брошенным в топку.
А из разлома, из недр земли, поднялись они. Два меча.
Они появились в его руках, будто всегда там были. Один — из черного, как сама ночь, металла, который, казалось, впитывал свет. От него веяло холодом забвения и тишиной могилы. Другой — из слепящего, раскаленного добела серебра, и он пылал яростью тысячи солнц, жаждой отмщения, гневом низвергнутого бога.
Моргрен поднялся. Его глаза горели — один золотым, другой черным. Он был пуст и полон одновременно. В его душе больше не было шепота Глифы. Там теперь звучал хор мертвых богов.
Кси'лат обернулся, его фиолетовые глаза расширились. Он почувствовал эту силу. Древнюю, первобытную. Ту, что его повелители свергли эоны назад.
— Невозможно…
— Все возможно, когда боги решают вернуть свои долги, — сказал Моргрен, и его голос был хором.
Он атаковал.
Это был не танец. Это была казнь. Он двигался с божественной скоростью, и два клинка пели в его руках. Черный меч парировал удары демона, и там, где он касался его лезвий, они покрывались инеем и трескались. Белый меч наносил удары, и каждый из них оставлял на обсидиановой коже демона дымящиеся, незаживающие раны.
Кси'лат взвыл от ярости и боли. Он был князем, одним из сильнейших в своей иерархии. Но он сражался не со смертным. Он сражался с аватаром мести целого пантеона.
— Твое искусство — боль, — сказал Моргрен, наступая. — Но ты знаешь лишь одну ее ноту. Я же покажу тебе всю симфонию.
Он нанес последний, сдвоенный удар. Черный клинок пронзил демона, замораживая его душу, пригвождая его к месту. А белый клинок вошел ему в грудь и взорвался светом.
Кси'лат, Принц Агонии, не кричал. Он просто рассыпался в черный пепел и ослепительный свет, которые, смешавшись, аннигилировали друг друга.
Тишина. Культисты в ужасе пали ниц перед этим новым, страшным божеством.
Моргрен стоял, тяжело дыша. Мечи в его руках медленно растворились, но он чувствовал их вес, их голод в своей душе. Он подошел к Лианне, помог ей подняться.
Она смотрела на него, на его пустую левую руку, где лишь шрамы напоминали о сломленной Глифе, и на его глаза, в которых плясали чужие, древние огни.
— Моргрен? — прошептала она.
— Его здесь больше нет, — ответил он, глядя на беззащитно пульсирующий Узел. — Теперь здесь только я. И мои долги.
Он попробовал поднять белый меч второй раз. Свет качнулся, и вместе с ним ушла земля из-под ног. Лианна успела подхватить его. От костяной жилы к клинкам тянулось нечто, впившееся Моргрену под рёбра; каждый призыв раздирал это место заново. Он понял, что дар может иссякнуть раньше боя. Согласие же, произнесённое над костью, лежало в камне навечно.
Глава 18 Тишина и Отмщение
С алтаря капала кровь. Между ударами капель Моргрен слышал тяжёлое дыхание Лианны. Дети Ржавой Плоти лежали, прикрыв головы ладонями; кто-то продолжал шептать молитву, но запинался всякий раз, когда доходил до имени бога. Увиденное оставляло слишком мало уверенности в том, кто здесь ещё способен услышать.
Моргрен проигнорировал их. Все его внимание было приковано к Узлу. Механическое сердце из кости и кристаллов все еще билось, пульсируя агонией, которую оно высасывало из этого мира. Раньше Глифа запела бы от голода, потянув его руку к этому пиршеству. Теперь же на его предплечье были лишь мертвые, потрескавшиеся шрамы. А в душе звучал не шепот одного паразита, а холодный, требовательный хор богов.
«Оно оскорбляет землю, на которой мы спим», — пророкотал голос Коваря в его разуме. «Это — чирей, взращенный новыми богами на нашей могиле. Уничтожь его».
— Как? — прошептал Моргрен.
«Ты держишь в руках наш гнев и нашу скорбь», — ответил голос Певца, тихий, как падающий снег. «Дай им имена, ибо безымянное оружие — лишь кусок металла. Мой клинок, что в твоей левой руке, тот, что черен, как тишина между звездами — зови его Тишина. Он — конец всякой песни. Он не знает преград, будь то сталь, магия или сама плоть реальности. Для него нет ничего, кроме пустоты, которую он несет».
«А мой, что в правой руке, белый, как ярость раскаленной наковальни», — подхватил Коварь, — «зови его Отмщение. Он не просто разит. Он судит. Он пьет саму суть врага — его магию, его жизненную силу, его божественную искру. Он — расплата. Он — возмездие».
Моргрен упёрся ладонью в край алтаря и дождался, пока перестанет качаться пол. Клинки проступили в руках медленно, словно их приходилось вытягивать сквозь собственные рёбра. Он шагнул к Узлу и поднял мечи. Они ощущались не как оружие. Они ощущались как продолжение его воли, его новых, чужих инстинктов.
Он ударил первым. Черной Тишиной. Лезвие беззвучно вошло в кристаллическую оболочку Узла. Не было ни скрежета, ни сопротивления. Материал, тверже алмаза, просто перестал существовать там, где прошел клинок, распадаясь на небытие. Моргрен прочертил глубокую рану, вскрывая бьющееся ядро.
Затем он вонзил в рану белое Отмщение.
Раздался не крик, а вой. Вой тысяч душ, запертых внутри, которые внезапно нашли выход. Клинок вспыхнул ослепительным светом, жадно втягивая в себя всю накопленную агонию, всю энергию, всю боль. Узел задергался, как пронзенное сердце, его багровое свечение начало бледнеть, а затем с тихим, жалобным звоном он рассыпался в серую пыль.
Сила, высвобожденная, но не поглощенная, хлынула не в Моргрена, а сквозь него, вверх, в землю, как будто он возвращал украденное. Долг его новым хозяевам стал на крошечную толику меньше.
— Все, — сказал он, опуская мечи, которые тут же растаяли в его руках. — Здесь мы закончили.
Один из культистов, самый старший, подполз к нему, не смея поднять головы.
— Повелитель… Разрушитель… мы… мы покажем путь наверх. Путь Чемпионов…
Моргрен кивнул. Отвращение к этим существам боролось в нем с холодной прагматичностью. Сейчас они были полезны.
Тайный ход вел их вверх, по винтовой лестнице, вырезанной в скале, и вывел на решетку в полу одного из помещений под Ареной. Когда они выбрались, лунный свет заливал огромное, пустое пространство. Они стояли в центре знаменитой Арены Крови Картана. Песок под их ногами был темным, почти черным от пролитой за века крови. Тишина давила после грохота подземного храма.
— Идеальное место для засады, — пробормотала Лианна, осматривая пустые трибуны.
— Он не станет прятаться, — ответил Моргрен. — Он слишком горд.
И словно в ответ на его слова, из тени императорской ложи на песок бесшумно спрыгнула фигура.
Зерах.
Его безупречный черный камзол был порван в нескольких местах, белоснежная рубашка испачкана грязью и кровью тварей из канала. На его бледной коже виднелись царапины. Он был в ярости. Не в громкой, крикливой ярости смертных, а в холодной, кипящей ярости древнего хищника, которого унизили.
— Какая ирония, — прошипел он, и его красные глаза горели, как угли. — Вы сбегаете в клоаку, чтобы в итоге оказаться здесь. На сцене. Под светом луны. Я ценю драматизм.
Он заметил пустую руку Моргрена, где раньше была Глифа.
— Потерял свою игрушку? Какая жалость. Но я чувствую… нечто новое. Нечто… божественное. Ты променял одного темного господина на других? Как непостоянно.
— Я просто сменил инструменты, вампир, — сказал Моргрен. В его руках снова обрели плоть два меча.
Глаза Зераха расширились, когда он увидел клинки. Он почувствовал их силу. Древнюю, враждебную самой его природе. Его ярость сменилась алчным, хищным интересом.
— Какие прекрасные вещицы! — выдохнул он. — Они будут великолепно смотреться в коллекции моего Лорда. После того, как я вырву их из твоих остывающих рук!
Он атаковал. Его скорость была невероятной, он несся по песку, не оставляя следов, превратившись в размытое белое пятно. Его новая рапира, видимо, запасная, описала смертоносную дугу, целясь Моргрену в сердце.
Моргрен не отступил. Он встретил удар.
Тишина двинулась ему навстречу. Рапира Зераха, выкованная из лучшей вампирской стали, коснулась черного клинка и… просто перестала существовать. Она разлетелась на сотни крошечных осколков, будто была сделана из хрупкого стекла.
Зерах отскочил назад, в шоке глядя на пустую рукоять в своей руке.
— Что?..
— Я же сказал. Инструменты сменились, — Моргрен перешел в наступление.
Теперь роли поменялись. Это Зерах отступал, уворачиваясь от выпадов двух мечей. Он был быстр, как молния, но Моргрен, ведомый волей богов, предугадывал каждое его движение.
— Магия крови! Узы теней! — взревел вампир, и тени на арене ожили, бросившись к Моргрену, чтобы сковать его.
Моргрен выставил вперед Отмщение. Белый клинок вспыхнул, и вся темная магия, не долетев до него, была втянута в него, как вода в сухую землю. Вампир пошатнулся, почувствовав, как его собственная сила обратилась против него.
— Это невозможно! — прошипел он, обнажая клыки и бросаясь в последнюю, отчаянную атаку, полагаясь лишь на свою сверхъестественную силу и когти.
Он был быстр. Но Отмщение было быстрее. Моргрен не стал убивать его. Он нанес режущий удар по ноге. Белый клинок не просто ранил — он выпил силу из мышц вампира. Нога Зераха подкосилась, он рухнул на одно колено, его скорость исчезла. Он стал просто сильным бессмертным. Уязвимым.
Моргрен подошел и приставил черный клинок к его горлу.
— Лорд Волков будет разочарован, — сказал он, повторяя слова вампира.
— Убей же! — выплюнул Зерах, глядя на него с ненавистью. — Чего ты ждешь?
— Я жду, когда ты поймешь, — тихо ответил Моргрен. — Ты охотился не на человека. И даже не на чудовище. Ты охотился на приговор.
Тишина двинулась.
Не было ни крика, ни фонтана крови. Просто тонкая черная линия, прочертившая шею вампира. Его голова сползла с плеч и упала на песок. А затем и тело, и голова начали рассыпаться в серый прах, который тут же подхватил ночной ветер.
Моргрен стоял один посреди Арены, залитой лунным светом. В его руках медленно таяли божественные клинки. Он победил. Он стал сильнее, чем когда-либо.
Он посмотрел на Лианну. Она стояла у края арены, и на ее лице был не восторг и не облегчение. На ее лице был страх. Она боялась не вампира. Она боялась его.
Свет скользнул по пустым трибунам. У далёкого выхода чернела калитка — до неё было несколько десятков шагов, каждый под открытым небом. Моргрен почувствовал рядом плечо Лианны. Она тоже измерила расстояние. Ни один не двинулся.
Глава 19 Цена победы
Рассвет над Картаном был уродлив. Солнце, больное и желтое, нехотя пробивалось сквозь слои смога и миазмов, заливая арену грязным, ржавым светом. Песок впитывал в себя лучи так же жадно, как до этого впитывал кровь. Тишина была неестественной, оглушающей.
Моргрен стоял над горсткой серого праха, который еще минуту назад был одним из самых смертоносных охотников ночи. Он не чувствовал триумфа. Лишь гулкую, звенящую пустоту в том месте, где раньше выла Глифа, и холодное, тяжелое присутствие новых, невидимых цепей на своей душе. Он победил. Но победа ощущалась как еще одно поражение.
Лианна стояла рядом. Ее взгляд был осторожным, изучающим, как будто она видела его впервые. Страх в ее глазах сменился чем-то более сложным: смесью благоговения и глубокой, затаенной печали. Человек, которого она знала, тот сломленный, яростный солдат, борющийся со своим проклятием, умер сегодня ночью. На его месте стоял кто-то другой. Аватар. Оружие.
— Ты боишься меня, — сказал он.
Лианна не стала отрицать.