Тёмный ведьмак. Песнь скорби

Глава 26 Собеседник в цепях

После ухода Габриэля в камере слышалось только капанье. Моргрен считал удары до ста, сбивался и начинал снова. Серебряные кандалы обжигали запястья. При каждой попытке позвать Глифу они сжимались плотнее, пока пальцы не теряли чувствительность. Ни одну цепь пока не удалось вытянуть из стены.

Он сидел на каменном полу, прислонившись спиной к влажной стене. Завтра суд. Послезавтра костёр. Это был закономерный, почти ироничный финал. Он, ставший аватаром, должником богов и демонов, сгорит, как обычный колдун-недоучка. Его высокомерие привело его сюда. И он был слишком уставшим, чтобы злиться.

— Какое жалкое зрелище, — раздался из самого темного угла камеры тихий, мелодичный голос с легкой хрипотцой. Голос, похожий на шелк, которым обернули лезвие бритвы. — Великий Жнец, покоритель Картана, сидит и ждет, пока его поджарят, как поросенка на ярмарке. Я разочарована.

Моргрен резко поднял голову. Он был не один.

В углу, почти сливаясь с тенями, сидела она. Женщина. Или нечто, что приняло ее облик. Она тоже была в кандалах, но ее оковы были сложнее, испещрены рунами подавления, и крепились не только к рукам, но и к шее, и к лодыжкам. Ее одежда превратилась в лохмотья, обнажая кожу цвета лунного камня, покрытую синяками и ссадинами. Из спутанных платиновых волос пробивались два изящных, похожих на ветви обсидиана, рога. Но даже в грязи и унижении, она была… совершенна. Ее лицо с тонкими чертами, высокими скулами и полными, насмешливыми губами было произведением искусства падшего бога. И ее глаза… ее глаза были цвета расплавленного золота, и в них плескался интеллект, коварство и вековая, смертельная скука.

— Кто ты? — прохрипел Моргрен.

— Соседка, — она лениво потянулась, насколько позволяли цепи, и это движение было полно хищной, змеиной грации. — Будущая коллега по ритуальному сожжению. Можешь звать меня Лилури. А ты, я так понимаю, местная знаменитость. Говорят, ты заставил сбежать самого Разиэля. Не могу поверить, что такой могущественный муж пал от рук этого старого, набожного осла Габриэля.

Ее слова были пропитаны ядом. Она не сочувствовала. Она издевалась.

— Я совершил ошибку, — ровно ответил Моргрен.

— О, да. И я даже знаю, какую, — она подалась вперед, и золотые глаза впились в него. — Ты поверил, что мертвые — это армия. А мертвые — это просто инструменты. Как молоток. И ты попытался забить молотком ураган. Глупо. Но очень по-человечески.

Она знала. Она видела или чувствовала, что произошло.

— Что ты такое? Суккуб? — бросил он.

Она рассмеялась. Тихим, грудным смехом.

— Ярлыки. Как вы, смертные, их любите. Суккуб, демон, ведьма… Я — то, что приходит ночью, когда вы слабы. Я — шепот, что толкает короля на предательство, а святого — на грех. Я — наслаждение и боль, сплетенные воедино. А сейчас… сейчас я — пленница, которую предал слишком самонадеянный любовник-магистр, продавший меня этим святошам в обмен на прощение грехов. История стара, как мир.

Ее взгляд скользнул по мешочку на его груди.

— А что у тебя? Кого оплакиваешь? Судя по тому, как ты пал, это была большая любовь. Или большая глупость. Обычно это одно и то же.

— Не твое дело, — отрезал он.

— Ошибаешься, красавчик. Очень даже мое, — ее голос стал вкрадчивым, интимным. — Потому что послезавтра утром нас обоих поведут на костёр. И я не собираюсь заканчивать свое существование в виде хорошо прожаренного стейка для увеселения толпы. А ты? Ты готов умереть из-за одной ошибки? Умереть, так и не отомстив за свою мертвую подружку?

Она попала в цель. Прямо в незажившую рану.

— У нас нет выбора. Эти цепи… — начал он.

— Цепи, — она презрительно фыркнула. — Цепи — это лишь металл и символы. Они питаются нашей силой, нашей сутью. Но любой сосуд можно переполнить. Любой закон можно извратить.

Она подползла ближе, насколько могла. Запах от нее был странным — смесь озона, ночных цветов и чего-то пряного, первобытного.

— Я чувствую его на тебе. Шрам. Отпечаток. Договор с одним из Принцев. С Бел'Агором, если мои чувства меня не обманывают. Он дал тебе новую Глифу.

Моргрен напрягся. Она видела слишком много.

— Святоши думают, что их серебро и молитвы могут сдержать силу Хаоса, — прошептала она, ее золотые глаза горели. — Глупцы. Они могут лишь построить плотину. Но любую плотину можно прорвать.

— Что ты предлагаешь?

— Союз. Временный. Отчаянный. Как мы с тобой, — она улыбнулась, и от этой улыбки по спине Моргрена пробежал холодок. — Эти цепи подавляют нашу внутреннюю энергию. Но они не рассчитаны на внешний, концентрированный всплеск. Особенно на всплеск чистой, необузданной силы Хаоса.

— Моя сила подавлена. Я не могу ее призвать.

— Тебе и не нужно. Тебе нужно лишь… позвать. Открыть дверь. Даже в самой глубокой темнице пленник может прокричать в окно. Даже если он не знает, услышат ли его. Тебе нужно лишь на мгновение коснуться своего договора. Не просить у Бел'Агора силы. А просто… напомнить вселенной, что ты его должник. Этот импульс, эта рябь на ткани реальности — мне хватит этого. Я поймаю ее и направлю в наши оковы. Они не выдержат. Будет больно. Возможно, нас обоих испепелит. Но это лучше, чем костер, не так ли?

Это был безумный план. Отчаянный. И он полностью зависел от нее. Она могла обмануть. Могла использовать этот импульс, чтобы освободиться самой, оставив его здесь.

Он посмотрел в ее золотые глаза. Он видел там коварство, ложь, манипуляцию. Но он видел там и другое. Неукротимую, яростную жажду жизни. Такую же, как и у него.

— Почему я должен тебе доверять?

Она рассмеялась снова.

— Ты не должен. Но какой у тебя выбор, жнец? Умереть в одиночестве, оплакивая свою мертвую девочку? Или рискнуть, поставив свою душу на одну карту с демоницей? По-моему, выбор очевиден.

Она была права.

Он посмотрел на свои руки, на серебряные оковы. Посмотрел на тьму за решеткой. Он вспомнил лицо Лианны, превращающееся в пепел.

Нет. Он не умрет здесь. Не так.

— Хорошо, — сказал он. — Что я должен делать?

На губах Лилури расцвела победная, хищная улыбка.

— Просто закрой глаза, красавчик. И вспомни, каково это — продавать свою душу. А об остальном позабочусь я.

Он закрыл глаза. И потянулся своей волей в пустоту, туда, где на его душе горело невидимое клеймо Князя Демонов. Он не просил. Он просто напомнил о своем существовании.

И ад ответил.

Глава 27 Союз из Преисподней

Моргрен закрыл глаза и позвал.

Он не молился и не просил. Он потянулся своей волей к шраму на душе, к клейму Бел'Агора, и дернул за этот невидимый поводок. Он не просил о помощи. Он лишь напомнил вселенной, что ее равновесие — ложь, и он — одна из гирь на весах Хаоса.

Реакция была мгновенной. Незримая волна нечестивой энергии, чистой, первобытной неправильности, ударила по камере. Святые руны на стенах зашипели и потекли, как воск. Серебряные кандалы раскалились, но не от святости, а от осквернения.

— Ах… вот оно, — выдохнула Лилури, и ее золотые глаза вспыхнули. — Этот восхитительный привкус нарушения всех правил…

Она больше не была томной пленницей. Она стала тенью и клинком. Она поймала эту крошечную искру хаоса, которую призвал Моргрен, и не стала бороться с энергией оков. Она ее совратила. Она вплела в строгий, праведный узор святой магии ноты безумия, нашептала ей обещания свободы, которых та никогда не знала.

— An'keth, sh'lar il'khem! — ее голос был шепотом, но он проникал в сам металл.

Раздался не взрыв. А тихий, мелодичный звон, будто лопнули тысячи хрустальных нитей. И кандалы просто рассыпались в серебряную пыль. Одновременно дверь камеры с тихим вздохом растворилась в облаке теней.

Они были свободны.

В коридоре уже раздавались крики тревоги.

— А теперь, мой милый жнец, — промурлыкала Лилури, поднимаясь. В ее руке из ниоткуда возник тонкий, изогнутый стилет из черного металла. Она приставила его к горлу Моргрена, ее тело прижалось к его. — Маленькая проверка. Докажи мне, что ты сейчас полезнее мне живым, чем мертвым. Твоя душа, должно быть, очень вкусная.

Моргрен не дрогнул. Он посмотрел в ее золотые глаза, и в его взгляде была лишь выжженная пустыня.

— Мертвый я не смогу прорубить для тебя дорогу сквозь легион храмовников.

Она изучала его мгновение, а затем рассмеялась тихим, грудным смехом.

— Верно. Какой ты прагматичный, сладкий. Хорошо. На сегодня ты — мой любимый таран. Постарайся не сломаться.

Она убрала стилет и, как змея, выскользнула в коридор.

Начался их танец. Танец клинка и иллюзии, жестокости и коварства. Освободив запястья, Моргрен призвал глефу. Он был бурей. Его глефа, сотканная из тьмы и скорби, несла смерть. Он шел напролом, пожирая души храмовников, и с каждой новой жертвой его движения становились быстрее, а холод в его душе — глубже.

Но Лилури… Лилури была искусством. Она была убийцей и магом обмана. Она не сражалась, она играла. Она скользила в тенях, и там, где она проходила, реальность давала трещину. Отряд храмовников, бегущий по коридору, внезапно видел, как пол под ними превращается в кипящую лаву, и в ужасе останавливался на драгоценную секунду — достаточную, чтобы глефа Моргрена собрала свою жатву. Боевой священник, начавший читать молитву защиты, вдруг видел перед собой лицо своей давно умершей матери, укоряющей его за грехи, и его вера давала трещину.

— Быстрее, сладкий, они такие скучные, — шептала она ему на ухо, появляясь из тени, пока он вырывал глефу из очередного трупа. — Убей их всех, и пойдем дальше.

Они пробивались вниз, к выходу, который знала только она. Но у последней решетки их ждал Габриэль. Его сияющий меч преграждал им путь.

— Вы не пройдете! — взревел он, и в каждом слове звучала несокрушимая вера.

— Какой громкий, — прокомментировала Лилури, прячась за спиной Моргрена. — Займи его на пару мгновений, милый. Я приготовлю нам путь к отступлению.

Моргрен бросился на Архи-Инквизитора. Сталь и тьма сошлись в яростном поединке. Но пока они сражались, Лилури не готовила заклинание разрушения. Она плела обман.

В дальнем конце коридора, за спиной Габриэля, раздался грохот и демонический рев. Инквизитор на долю секунды обернулся и увидел, как стена взрывается, и из пролома лезет огромная, многорукая тварь из самых глубин преисподней. Иллюзия была совершенной.

Габриэль, как истинный воин света, не мог проигнорировать большую угрозу. Он развернулся, чтобы встретить нового врага. И в этот момент Моргрен, не раздумывая, бросился не на него, а к решетке, где Лилури уже растворяла замок своей темной магией.

— Прощай, святоша! Надеюсь, твои воображаемые друзья составят тебе компанию! — крикнула она, и они нырнули в открывшийся проход.

За спиной раздался рев ярости Габриэля, понявшего, что его обманули. Но было поздно. Они уже неслись по темному, зловонному туннелю, уходя от погони.

Сточная канава вывела их в гниющие болота, в нескольких милях от Цитадели. Ночь была холодной и беззвездной.

— Ну вот, — сказала Лилури, элегантно отряхивая свои лохмотья. — Мы свободны, грязны и, смею предположить, являемся самыми разыскиваемыми персонами на континенте. Восхитительно.

Она подошла к Моргрену и провела пальцем по его груди. Ее прикосновение было холодным, как у змеи.

— Я наблюдала за тобой, мой мрачный жнец. В тебе есть сила, способная ломать миры. Но нет ни капли утонченности. Ты — дубина, которой нужен тот, кто будет ею размахивать.

— А ты, я полагаю, хочешь стать этой рукой? — безразлично спросил он.

— Именно, сладкий, — ее золотые глаза хищно блеснули. — Я — коварство, я — знание, я — ключ ко всем запертым дверям. Ты — сила, способная эти двери выломать. Поодиночке мы — добыча. Но вместе… вместе мы можем стать охотниками. Вместе мы получим куда больше, чем в одиночку. Это чистый, холодный расчет. Никаких любовных соплей.

Он молча смотрел на нее, на это прекрасное, лживое, смертельно опасное существо. Он ничего не чувствовал. Ни влечения, ни отвращения. Лишь утилитарность. Она была права. Она была полезна.

— Я иду на север, — сказал он. — Убивать вампира.

— На север? Как скучно и холодно! — она картинно надула губки. — Но так уж и быть. Древняя вампирская кровь, говорят, прекрасное тонизирующее средство. Я пойду с тобой, милый.

Она подошла вплотную, и ее голос стал тихим, интимным шепотом, от которого по коже бежали мурашки.

— Но запомни. Наш союз держится на взаимной выгоде. В тот миг, когда ты перестанешь быть мне полезен, я выпью твою душу, а из твоей кожи сошью себе новые сапожки.

Моргрен посмотрел на мешочек с пеплом на своей груди. Затем на нее.

— Я бы удивился, если бы ты поступила иначе, — ответил он.

Они пошли на север. Не друзья. Не любовники. А два чудовища, заключивших временный пакт о ненападении. И горе было тому миру, что лежал у них на пути.

Глава 28 Две тени в лунном свете

Прежде чем покинуть долину, Лилури велела ему сесть на поваленное дерево. Моргрен стоял, пока ноги не начали подламываться.

— Советую беречь величие, — сказала она. — Если упадешь в грязь, мне придется выбирать, тащить тебя или смеяться. Я не люблю поспешных решений.

Она разложила украденные бинты и две банки мази. На одной было написано «Для ожогов», на другой — «Для казенных сапог».

— Которая из них?

— Если бы святоши подписывали честно, у нас было бы меньше еретиков.

Лилури осторожно сняла засохшую повязку. Моргрен зашипел. Она не воспользовалась этим, чтобы пошутить.

— У меня есть условие, — сказала она. — Ты не отдаешь за меня приказов. Мне достаточно хозяев, оставшихся в Аду.

— Я не нанимался быть твоим хозяином.

— Все так говорят. Потом начинают с заботы.

Он посмотрел на нее внимательнее. Она вернулась к банкам.

— А твое условие?

— Не входи в мою память.

— Я суккуб, сладкий, а не податной писарь. Порыться в чужой голове обычно куда скучнее, чем предполагает ее владелец.

— Все равно.

— Хорошо. Пока ты сам не попросишь.

Она протянула ему ладонь. Моргрен пожал ее правой рукой. Левой, отмеченной, остался держаться за дерево.

Северная дорога была беспощадна. Здесь, на границе цивилизованных земель, закон устанавливали волки и разбойники, а ночь приносила с собой не покой, а охоту. Моргрен и Лилури шли уже неделю, и каждый день их союз становился крепче не от доверия, а от необходимости.

Они остановились на ночлег в развалинах старой сторожевой башни, где когда-то стояли пограничные стражи короля. Теперь от башни остались лишь почерневшие стены и память о былом величии. Моргрен развел костер из обломков мебели, а Лилури устроилась напротив него, изучающе наблюдая за языками пламени.

— Знаешь, милый, — произнесла она, и ее голос в полумраке звучал как бархат по обнаженной коже, — я начинаю понимать, почему Бел'Агор так заинтересовался тобой. Большинство смертных либо сходят с ума от силы, либо становятся ее рабами. А ты... ты просто принял ее, как принимаешь дождь или ветер.

Моргрен не поднял глаз от огня. Пламя напоминало ему о другом огне — том, что превратил Лианну в пепел. Но боль была уже не острой, а тупой, как старая рана в дождливую погоду.

— Сила — это инструмент, — сказал он тихо. — Она не хорошая и не плохая. Она просто есть.

— Какой философ из тебя, сладкий, — Лилури поднялась и подошла к нему, ее движения были полны кошачьей грации. — Но ты ошибаешься. Сила всегда меняет того, кто ею владеет. Посмотри на себя. Когда ты в последний раз чувствовал что-то, кроме пустоты?

Она опустилась рядом с ним, так близко, что он чувствовал тепло ее тела и аромат — смесь жасмина и чего-то дикого, хищного.

— Когда в последний раз ты смеялся? Плакал? Желал чего-то большего, чем просто месть?

Моргрен повернулся к ней. В свете костра ее лицо было прекрасным и печальным одновременно. В ее золотых глазах плясали отблески пламени, но в их глубине он увидел нечто знакомое. Пустоту. Такую же, как и в его собственной душе.

— А ты? — спросил он. — Когда ты в последний раз была не демонессой-соблазнительницей, а просто... женщиной?

Улыбка на ее губах дрогнула.

— Очень давно, милый. Очень давно. Настолько давно, что я почти забыла, каково это.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были удивительно теплыми.

— Мы похожи, ты и я. Два существа, потерявшие все, что делало нас живыми. Два призрака, играющих в то, что у нас есть цель.

— У меня есть цель, — возразил он, но голос звучал неуверенно.

— Месть? — она горько усмехнулась. — Дорогой мой, месть — это не цель. Это отговорка. Способ не думать о том, что будет после. А что будет с тобой, когда ты убьешь всех своих врагов? Когда мир лежит в руинах, а твой голод наконец утолен?

Моргрен молчал. Он не думал об этом. Не хотел думать.

— Ты станешь тем, кем уже становишься, — прошептала она. — Пустотой. Голодом без объекта. Смертью без цели. Как и я.

Она отвела руку, но не отодвинулась. Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь треском горящих поленьев.

— Расскажи мне о ней, — попросила Лилури внезапно. — О той, что превратилась в пепел. О Лианне.

Моргрен вздрогнул, услышав это имя.

— Откуда ты...?

— Ты произносишь его во сне, сладкий. Каждую ночь. Как молитву. Или как проклятие.

Он закрыл глаза. Воспоминания нахлынули помимо его воли. Зеленые глаза Лианны, полные насмешки и тепла. Ее смех, острый, как лезвие, но согревающий лучше любого огня. Ее последняя улыбка, когда она принесла себя в жертву ради него.

— Она была... живой, — сказал он наконец. — Полной жизни, даже когда вокруг была только смерть. Она видела во мне человека, когда я сам забыл, что это такое.

— А я вижу в тебе чудовище, — тихо сказала Лилури. — И это тоже правда. Но не вся.

Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Жест был неожиданно простым, лишенным соблазна или расчета.

— Знаешь, что самое страшное в одиночестве? — прошептала она. — Не то, что рядом никого нет. А то, что ты забываешь, каково это — быть рядом с кем-то.

Моргрен почувствовал что-то странное. Не желание, не привязанность. Просто... узнавание. Как будто в темноте его души зажгли свечу, и в ее свете он увидел отражение собственной боли.

— Мы используем друг друга, — сказал он.

— Конечно, — согласилась она. — Но это не значит, что мы не можем найти утешение в этом использовании.

Она подняла голову и посмотрела на него. В ее глазах больше не было хищного блеска. Была лишь усталость. Усталость существа, которое слишком долго притворялось тем, кем не является.

— Я не прошу тебя полюбить меня, милый, — сказала она. — Я не прошу забыть свой пепел. Я прошу лишь... не быть одной. Хотя бы сегодня ночью.

Моргрен смотрел на нее долго. Затем медленно обнял ее. Не со страстью, не с нежностью. Просто обнял, как обнимают то, что остается, когда все остальное потеряно.

Они сидели у костра, два существа, которые забыли, что значит быть живыми, и пытались согреться теплом друг друга. Это не была любовь. Это было нечто более простое и более отчаянное.

Это было признание того, что даже чудовища боятся темноты.

И что иногда даже пустота нуждается в другой пустоте рядом, чтобы не сойти с ума от собственного эха.

Глава 29 Урок в ледяном аду

У ворот Шпиля Бледной Крови они оставили двух убитых стражей. За первым залом — ещё пятерых. Дальше тянулась пустая лестница; сверху не доносилось ни шага, ни звона оружия. Лилури остановилась. Моргрен посмотрел вверх и задержал глефу: хозяин пропускал их к себе с такой заботой, от которой холодело между лопатками.

Тронный зал был произведением искусства, высеченным из льда и замороженной агонии. С потолка свисали ледяные сталактиты, похожие на клыки бога, а в стенах были вморожены в вечной муке прекрасные фигуры — смертные, эльфы, даже демоны, ставшие частью коллекции Лорда Волкова.

Сам он сидел на троне из черного льда, попивая из кубка, наполненного густой, алой жидкостью. Он не встал. Он лишь лениво приподнял бровь, когда они вошли.

— А вот и они, — его голос был тихим, но проникал до самых костей. — Бродячий могильщик и его демоническая подстилка. Я, признаться, ожидал большего. Больше… лоска. А от тебя, милый мой жнец, все еще разит пеплом твоей сгоревшей ведьмы. Неужели так и не выветрилось?

Моргрен напрягся. Каждое слово вампира было отточенным оскорблением, нацеленным в самые больные точки.

— Мы пришли за твоей головой, Волков.

— Головой? — вампир рассмеялся, и смех его был похож на хруст льда под ногами. — Дитя, ты пришел, потому что я позволил тебе прийти. Вся ваша кровавая прогулка по моему дому — лишь прелюдия. Я хотел оценить товар перед покупкой.

Он посмотрел на Лилури, и в его глазах вспыхнул огонь собственника.

— А ты, моя заблудшая пташка. Думала, я не узнаю тебя? Лилури, мастерица иллюзий, изгнанная из дворов Ксарнага за то, что посмела обмануть саму Матриарха. И теперь ты прибилась к этому… существу. Какое падение.

Лилури оскалилась.

— Я предпочитаю компанию сломленных героев компании напыщенных трупов, Волков.

— О, ты еще узнаешь, что такое настоящее унижение, — пообещал он. — Но сперва — дела.

Он щелкнул пальцами. И пол тронного зала вспыхнул багровыми рунами. Это была ловушка. Гигантская магическая клетка, которая начала высасывать из них силы.

— Глупцы, — прошипел Волков, поднимаясь. Он двигался с грацией и скоростью, невозможной для существа его лет. — Вы сражались с моими детьми. Но вы не знаете, что такое отец.

Битва была адом. Волков был не просто воином. Он был магом крови, мастером клинка и гением тактики. Он не сражался с ними. Он играл. Он натравливал на них ожившие кровавые горгульи, бил волнами ледяного ужаса, что замораживали саму душу.

Лилури плела иллюзии, пытаясь сбить его с толку, но он проходил сквозь них, как нож сквозь туман, и каждый раз наносил ответный, жестокий удар.

— Твои трюки жалки, дитя Хаоса! Я видел рождение звезд, чьи тени ты пытаешься копировать!