Красные яблоки
Лепнина на фасаде не отвлекла внимание от вывески – элегантных букв сдержанной высоты благородного бронзового оттека.
– Пустой спор, – ответил я.
Здание медленно проплыло мимо.
– Мы не собираемся останавливаться? – удивился я.
– Перед главным входом? – Сергей засмеялся. – Чтобы богатеи переполошились? Нет, нас послали… Какого?!
Сергей резко затормозил. Меня инерцией дёрнуло вперёд, но в целом ремень безопасности справился. Сергей зло щурился на подрезавший нас автомобиль, по стоимости не уступавший тому, в который зазывал Веру Серый Костюм.
– Нас послали на подземную парковку? – спросил я, чтобы отвлечь Сергея. Видимо, он закончил мысленно костерить горе-водителя и теперь хмурился. Наверное, представлял последствия несостоявшейся аварии: долгие разбирательства с дорожными инспекторами, виновником гипотетического происшествия и нашим начальником.
– И туда тоже, – невесело пошутил Сергей.
Какими резонами руководствовался Троицкий, вызывая меня, я не знал, но во мне крепла уверенность, что для этого дела нужен был кто-то трезвый, в форме и с таким количеством звёзд на погонах, какое вблизи я видел только в своих кошмарах.
– Что за грёбаный декаданс! – уже беззлобно ругнулся Сергей, паркуя служебный автомобиль там, куда нас послали.
Светильники на стенах были стилизованы в соответствии с фасадом и несли исключительно эстетическую функцию. Я расстегнул ремень безопасности, морально готовый плутать в полумраке парковки во поисках выхода на лестницу или лифта.
Дверь с моей стороны открылась неожиданно.
– Это не я! – Сергей вскинул руки и рассмеялся.
– Марк Михайлович? – раздался молодой мужской голос, принадлежавший тёмной фигуре, застывшей возле автомобиля.
– Так точно, – ответил я. – Удостоверение предъявить?
– Не суетись, – фыркнул Сергей. – Это наши.
Я вышел из машины.
– В этих потёмках разве разглядишь, – сказал я, рассмотрев-таки форму постового, который закрыл за мной дверь.
– Грёбаный декаданс, – повторно высказал своё мнение Сергей.
– Я бы выразился иначе. По дороге к совершенству в мелочах порой можно свернуть в ад.
– Ваш кофе, – донёсся справа другой мужской голос.
Я машинально поднял руку и в ладонь ткнулось что-то тёплое и шершавое. Кофе я не заказывал.
– Эй ты! – Сергей выразительно хлопнул своей дверцей. – Не пугай мне следователя!
– Угомонись, – попросил я коллегу, забрал стаканчик – не пропадать же добру – и поблагодарил невидимку: – Спасибо.
Стаканчик оказался на удивление лёгким для размера икс-икс-эль.
– Я узнал про освещение, – произнёс постовой, доставивший кофе.
– Что именно? – проворчал Сергей. – Владелец поддался на уговоры эстетствующего самодура-проектировщика? Или администрация решила сэкономить на счетах за электроэнергию, потому что и так платит налоги, с которых нам выплачивают жалованье?
– Нет, тут есть нормальная система освещения, но она включается, когда на стоянке кто-то из гостей.
– А как тут убирают?! – продолжил возмущаться Сергей не из вредности, а просто из любви к искусству, как сам он говорил.
– С помощью роботов, как все нормальные люди, – ответил я. – Или выдают персоналу каски с фонариками.
– Уверен, здешний персонал обрядили в костюмы из прошлого века. – Сергей, успевший подобраться на расстояние в шаг, хлопнул меня по плечу. – Представляю себе миленьких горничных в коротеньких пышных платьицах и беленьких передничках.
– Благодарю, что поделился фантазиями, – ответил я под сдавленные смешки постовых. Видимо, парни разделяли мои догадки касательно источников, из которых Сергей почерпнул классический образ неклассической горничной. – Ты лучше скажи, почему так мало кофе, – я потряс стаканом.
Возможно, Сергей этого не увидел, но плеск прозвучал отчётливо.
– Я заказал тройной эспрессо, – прокомментировал он, подтвердив, что нарушил правила поведения за рулём ради отправки распоряжения постовому насчёт напитка. – А это тебе на сдачу, – Сергей протянул небольшой пакет с чем-то мягким.
– Перчатки? – уточнил я, убирая пакет в карман пиджака.
– А что ещё?!
– Да кто тебя знает! После горничных я не берусь строить теории.
На этот раз постовым удалось замаскировать смех синхронным приступом кашля.
– Кстати! У меня есть вода, так что веди себя тихо, – Сергей опрометчиво помахал бутылкой перед моим носом.
– Даже не буду спрашивать, откуда ты её достал, фокусник.
Сергей растерялся от возмущения, не иначе, и я этим воспользовался, перехватив бутылку.
– Эй! – воскликнул он.
– Подержи, – я протянул ему стакан с кофе. От неожиданности Сергей его взял.
Я легко избавился от крышки бутылки, а с крышкой стаканчика вышла заминка.
– Вот зараза! – выругался я, но в итоге поддалась и она. Щедро плеснув в кофе воды, я обменял стакан на бутылку.
Сергей проворчал что-то неразборчиво.
– Если бы я выпил этот кофе неразбавленным, то стал бы очень тихим. Только толку от меня не было бы никакого. Трупы, сам знаешь, очень тихие, но бесполезные для ведения дела. Кстати, о трупах. Кто жертва? И… где тут лифт?
– Идёмте за мной, – откликнулся постовой, принесший кофе и объяснивший причины недостаточного освещения.
– Кристина Верещагина, – сказал Сергей деловым тоном, подстроившись и под мой шаг, и под изменившееся настроение. В руках у него появился планшет, а бутылка таинственным образом исчезла.
Или коллега врал, что его хобби – сборка моделей старых самолётов, а на самом деле он баловался фокусами, или я просмотрел урну… У машины, мимо которой мы только что прошли, сработала сигнализация.
– Ты серьёзно?! – я уставился на Сергея.
– Предлагаешь с бутылкой ходить? – в тон мне спросил он.
– Тут наверняка полно камер.
– В такой темноте всё равно ни хрена не видно. Так вот, Кристина Верещагина. Её отец…
– Алексей Верещагин, – перебил я. – Бывший министр чего-то не очень крупного, аристократ в надцатом колене и обладатель очень крупного бизнеса.
– Да ладно! – Сергей удивился моей осведомлённости. – Это на тебя так кофе подействовал?
Вместо ответа я применил отработанный на Кирилле приём – двинул Сергея локтем в рёбра.
– Эй! – он отпрянул, потирая бок.
Двери лифта открылись. Я шагнул на свет и глотнул кофе. Он оказался крепким. К сожалению, добавленная вода не улучшила его вкус. К счастью, даже после разбавления этого паршивого зелья должно было хватить лишь на несколько глотков – как раз до десятого этажа.
***
Я остановился возле открытой двери в номер, чтобы надеть перчатки. Руки уже были свободны – постовой забрал опустевший стаканчик.
– Где тело? – спросил я.
Специалисты в номере замерли, словно кто-то нажал на паузу. Через три секунды все ожили и зашуршали ещё быстрее. Я недолго любовался имитацией бурной деятельности – за спиной раздался нервный смешок, и кто-то молодой произнёс:
– А тела пока нет.
Я обернулся.
На банкетке возле противоположной стены, вытянув ноги чуть ли не до середины коридора и скрестив руки на груди, сидел парень лет двадцати пяти. Он был высоким, худощавым, темноволосым, но с выкрашенной в пепельный макушкой. Его кожа имела неестественно светлый оттенок, близкий к цвету макушки, лишь вокруг воспалённых синих глаз она была красноватой. Одет парень был неброско: футболка, джинсы, кеды. Рядом на полу стояла небольшая серая сумка.
– А это у нас кто? – спросил я у Сергея.
– Борис Лакин, – ответил он.
Парень кивнул.
– Он нашёл потерпевшую, – объяснил Сергей.
– Так у нас потерпевшая? – уточнил я, потому что код, который мне прислали, подразумевал труп – что это за… грёбаный декаданс?
– Спецы сказали… – начал Сергей, но Лакин его перебил:
– Это вопрос времени.
Я поднял брови.
– Черепно-мозговая, – пояснил Сергей, – и такой коктейль в крови, что экспресс-тест не всё определил, – он развёл руками.
Я кивнул на Лакина:
– Парень потерпевшей?
– Да, – подтвердил Сергей мою догадку.
– Опросили?
– Да, – Сергей протянул мне свой планшет.
Я покачал головой.
– Позже посмотрю.
Я достал визитку из внутреннего кармана пиджака – хоть для чего-то он годился! – и протянул Лакину. Я не любил разные электронные штучки, которыми предлагали заменить старую, добрую и надёжную бумагу. Я сам отдал визитку, я видел, как её взяли, поэтому со мной не прокатывали отговорки вроде «Ой, не дошло!».
Лакин медленно встал, неспешно подошёл ко мне и забрал визитку. Его руки тоже двигались медленно, а взгляд, которым он смотрел на визитку, и вовсе был застывшим.
Сергей недовольно застучал пальцем по планшету, раздражённый медлительностью Лакина. Я списал её на шок. Заторможенность была предпочтительнее воплей «Я ни в чём не виноват!» или, наоборот, «Я во всём виноват!» под запись. Пришлось бы потом терять время, разбираясь, истерика это была или что.
– Из города не уезжать, – сказал я и ткнул пальцем в карточку: – В понедельник в десять жду во вменяемом состоянии по этому адресу.
За намёк на текущее состояние я получил от Лакина взгляд исподлобья. Вместо того, чтобы устыдиться немого укора этого шатающегося оскорблённого, я снова подумал о том, что на дело меня выдернули по приказу начальника. Лакину, даже если он был ни в чём не виноват, мог понадобиться хороший адвокат.
– Это в твои интересах.
Взгляд парня обрёл осмысленность. Видимо, он правильно оценил мой тон. Лакин кивнул и, подхватив сумку, направился к лестнице. Проход к ней загораживали две ширмы, которыми администрация гостиницы пыталась скрыть от гостей инцидент. Такие же стояли и в другом коридоре, где находился лифт.
– Фиговые листки, – фыркнул Сергей.
Я согласно покивал. Ширмы и у меня вызывали такую же ассоциацию.
– Эм… Марк! Погоди-ка! – внезапно опомнился Сергей.
– Что?
– Ты его отпускаешь?! – Сергей ткнул пальцем на ширмы, между которыми только что протиснулся Лакин.
– А что мне с ним делать? За обнаружение потерпевших у нас пока ответственность не предусмотрена. Если нет прямых доказательств того, что Лакин… – я замолчал, увидев, как Сергей сначала растерянно кивнул, потом резко замотал головой.
– То есть ничего пока не нашли, но тут такое дело… – Сергей замялся и почесал кончик носа.
– Знаю я, какое тут дело.
Сергей выжидательно уставился на меня, заставив пожалеть о собственной несдержанности. Но не мог же я поделиться с ним своими предчувствиями!
– Ты же сам сказал – паршивое, – выкрутился я.
Сергей моргнул и медленно кивнул.
– Идём осмотрим место… недоубийства, – по-чёрному пошутил я, снова вспомнив злосчастный код.
Сергей хотел было опять кивнуть, но остановился, услышав голос со стороны лифта:
– Офицер!
Между ширмами полозом скользнул высокий худой брюнет неопределённого возраста с аккуратной чёрной бородкой и в очках. В руках этот господин в бордовом костюме держал смутно знакомую бутылку с остатками воды.
– Вы обронили, – сотрудник гостиницы с каменным лицом передал Сергею его бутылку.
– Благодарю, – ответил он ошарашенно.
– Не стоит, – ответил Бордовый Костюм и удалился.
– Ни хрена не видно, значит? – прошипел я.
– Только не говори шефу! – взмолился Сергей.
– Тут и без меня есть желающие, – я кивнул на бордовую спину. – Идём работать.
Глава 8
Я напоследокпробежалась глазами по тексту. Такое письмо я писала впервые, поэтому потратилана него тридцать минут, но результатом осталась довольна и уверенно нажалакнопку отправки.
– Прощай,работа, – вздохнула я, осознавая, что больше не принадлежу к категории «человексреднестатистический, в меру недовольный, стабильно зарабатывающий, мечтающийуйти на вольные хлеба». Что ж, иногда мечты сбывались.
Вчерапосле индивидуальной практики директор клуба познакомил меня с новойинструкторшей Оксаной. Оксана оказалась чудо, как хороша! Внешне, а не спрофессиональной точки зрения – об этой её стороне я ничего не знала, а Семённе рассказал. В голове стайкой кружились мыслишки, каким образом Оксана убедилаего принять её в штат. В этих недостойных, неуместных и, главное, неожиданныхфантазиях, наверняка порождённых растерянностью и обидой – чего уж скрывать! –Оксана тоже была чудо, как хороша, с точки зрения техники. Я мысленно заклиналасебя бесконечным «Не будь стервой», пока Семён объяснял, почему Оксана возьмёт моигруппы. Его доводы были настолько хлипкими, что чувство достоинства громогласнопотребовало у здравого смысла даже не пытаться их опровергать.
– Этовременно, разумеется, – напоследок уверил меня Семён, фальшиво улыбнувшись.
– Разумеется,– сказала я и улыбнулась столь же искренне.
– Возмутительно!– горячилась Настя в раздевалке, яростно заталкивая свои вещи на полкушкафчика. Вещи падали на пол, но она этого не замечала.
Я ине надеялась, что новость о том, как меня подвинули, останется тайной надолго.
–Так вот, что наш Сёмушка Пустая Головушка имел в виду, когда говорил орасширении! Новый инструктор просто забирает группы старого, а старый долженрасширять базу клуба, завлекая новых клиентов своими опытом и именем.
–Могли бы отдать новенькой группы Риты, – предложила Ольга, методично застёгиваяпуговицы на рубашке.
– Тычто такое говоришь! – возмутилась Настя.
– Ачто? – невозмутимо спросила Ольга.
Настярастерялась и не нашлась с ответом.
–Это хотя бы логично, – заявила Ольга. – Клиентам Риты и так пришлосьприсоединиться к другим группам. Кстати, Вера, сколько она ещё пробудет набольничном? Три недели?
– Месяц.
Настянадулась. Во время перепалок с Ольгой в её голове в определённый момент словнощёлкал тумблер, и она вспоминала, что идти к Ольге с эмоциями и возмущениямивместо аргументов можно, но бессмысленно. Потом, правда, этот переключательвозвращался в исходное положение, и спустя какое-то время ситуация повторялась.
–Вера! – воскликнула неугомонная коллега, переключившись на меня. – Ну почему тымолчала и улыбалась, разговаривая с этой Пустой Башкой? Почему ничего несказала?
Ольгахмыкнула.
–Ну что ещё?! – Настя воинственно сложила руки на груди.
–Ничего. Вера не тратится на слова. Она у нас человек действия, – ответила Ольгаи посмотрела на меня поверх русой макушки Насти.
Настяс недоумением уставилась на меня.
– Твоивещи на пол упали, – сказала я Насте вместо ответа на комментарий Ольги.
Подсдавленную ругань Насти, занявшейся одеждой повторно, я покинула раздевалку.
Яотдавала себе отчёт, что в диалоге с Семёном просто пыталась сохранить лицо.Как в игре, когда карты не плохие, а кошмарные. Что делать дальше я непредставляла. Однако непрошибаемая уверенность Ольги в моих моральных качествахзаставила искать выход из ситуации, от которого все изумлённо ахнут.
Поискя начала с вопросов самой себе. Был ли смысл что-то объяснять Семёну или что-тотребовать от него? Нет. Как бы мне с ним работалось, подключи я к решениювопроса владельца клуба? Хреново. В какое положение я поставила бы ЭдуардаВитальевича, сделав его судьёй в споре двух одинаково ценных сотрудников? Впаршивое. Смогла бы я дальше работать, как ни в чём ни бывало, если бысогласилась на условия Семёна? Не смогла бы.
Устраиваясьв клуб, я хотела просто работать, без интриг и грызни. Это условие, выраженноев более деликатной форме, я обговаривала лично с Эдуардом Витальевичем. Десятьлет спустя случилась Оксана. Впрочем, нет. Случился Семён, точнее, его гениальноерешение.
Увольнение– всё же страшное слово. Думала ли я, что поддалась эмоциям? Отчасти. Япереживала, не выйдут ли мне боком принципы. Провалиться с индивидуальнымпроектом, оставшись верной себе, но не вспоминать со стыдом и омерзением окомпромиссе с совестью, не обвинять себя в трусости… Это звучало красиво. Домомента провала. Успех ведь никто никому никогда не гарантировал.
Я свечера снова и снова прокручивала в голове одни и те же разговоры и мысли. Онивыматывали, но за письмо Эдуарду Витальевичу я села только в обед. И вот оноотправлено. Первый шаг сделан, путь назад отрезан, оставалось двигаться вперёд.
Ясцепила руки в замок на затылке и откинулась на спинку дивана. Ноут на коленяхугрожающе качнулся, но я успела схватить его. Подумав, что в моём положениитраты на покупку нового гаджета были бы излишними, я положила ноут на сиденьедивана справа от себя и любовно погладила необычайно гладкую ткань обивки – диваня купила сама. На фоне антикварных предметов интерьера он выглядел безликим серыммышонком, и в отличие от этих предметов не представлял никакой ценности, но яни за что бы с ним не рассталась.
Подумавещё немного, я опустила ноут на пол, рядом со стопкой аккуратно свёрнутых белыхчехлов. Последние десять лет они скрывали мебель, которой я не пользовалась. Стопкабелых чехлов, но поменьше лежала и на обеденном столе в кухне. Там свою инородностьво всей полноте проявил кухонный гарнитур, купленный матерью. Он с самогоначала не вписывался в интерьер. Я подозревала, что мать приобрела его исключительноназло Ба, поскольку он не соответствовал вкусам обеих. Ба разделяла моиподозрения. Увидев гарнитур впервые, она фыркнула, и я её понимала. Это матькаждый день проводила на кухне по несколько часов, а Ба заглядывала к нам времяот времени и каждый раз, садясь за обеденный стол, выбирала стул, стоявшийспинкой к гарнитуру. Мне гарнитур нравился не меньше дивана, и я не собираласьс ним расставаться – мебель не несла ответственности за своих владельцев. А столи стулья из кухни я планировала продать, как и многие другие вещи.
Яисправно следила за всем наследством Ба, поэтому рассчитывала избавиться от негобыстро и выгодно. С этим мне должен был помочь старый знакомый Ба, которого ячасто видела, когда бывала у неё в магазине.
Явзяла со столика записную книжку Ба, заполненную от корки до корки её бисернымпочерком. Я пролистала несколько страниц и разочарованно вздохнула, убедившись,что Ба вела записи без системы. Вернувшись к началу, я приступила к поискамконтактов Филатова.
ТелефонЕвгения Фёдоровича нашёлся на семнадцатой странице. Я была уверена в егоактуальности, несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как Ба его записала. Когдая набирала номер, ноут дважды пискнул, оповещая о новых письмах. Отложивтелефон, я наклонилась, чтобы прочесть их. В первом письме Эдуард Витальевичкоротко, по-деловому, сообщил о том, что моё заявление принято, и я могу прийтив клуб за расчётом уже завтра. Второе написал уже не владелец клуба, а расположенныйко мне человек, хотя имя и адрес отправителя совпадали. Эдуард Витальевич вспомнило моём условии, озвученном на собеседовании, сетовал на неожиданную инициативу Семёна,и выражал уверенность, что я отправила заявление не сгоряча. Последниепредложения я перечитала несколько раз: «Желаю удачи с индивидуальным проектом!Знай, я всегда будут рад принять тебя обратно».
Язакрыла ноут и вернулась к телефону. Я смотрела на набранные цифры и не решаласьнажать на кнопку вызова. Не умела я общаться с людьми, похожими на Филатова.Двенадцать лет назад я называла его про себя Старым Лисом и никак иначе. Баназывала его так вслух. Филатов был интеллигентным и мягким в речах мужчиной,что вовсе не означало мягкотелость и добродушие.
ПроситьФилатова об услуге, ссылаясь на память о Ба, представлялось столь жебесперспективным, как и давить на жалость. Филатова и Ба объединял духсоперничества, а не товарищества, основанного на принадлежности к однойпрофессии. Именно на нём я могла сыграть, именно он гарантировал бессменностьномера старого антиквара, но я не была уверена, что Филатов помнил меня.
Экранпогас. Я оживила его прикосновением и снова зависла над кнопкой вызова.
Вспомниласьмать. Ей всегда удавалось добиваться своего от мужчин любого статуса и возраста.Единственным исключением стал мой отец. Колечка на безымянный палец и выхода вбелом платье мать от него так и не дождалась. Однако она смогла окольцеватьКаверина, и кто бы стал спорить, что он не был прекрасным трофеем!
Чтоесли прикинуться беспомощной, но упорной дурочкой? Чтобы Филатов подумал, будтоя не улавливаю намёки, идущие вразрез с моей целью, и понял: проще дать мне то,чего я хочу, чем объяснять, почему он не может этого сделать. У матери такаятактика срабатывала безотказно. Манипуляции я не любила. Ещё больше я не любилапритворяться идиоткой. А полчаса назад я радовалась, что не стала наступать нагорло своим принципам, но… Работа с клиентами не обходилась без манипуляций ипритворства. Только это называли клиентоориентированностью, и я как-то уживаласьс ней десять лет.
Я ещёраз окинула взглядом, заставленную старыми вещами гостиную, и напомнила себе,что вижу не долгожданные трофеи антиквара Филатова и даже не деньги, а шанс на осуществлениесвоей мечты. Подбодрив себя, я решительно нажала на кнопку вызова. Послетретьего гудка в динамике раздался мужской голос без намёка на старческоедребезжание:
–Филатов.
Голосочень подходил образу, который я запомнила. Двенадцать лет назад кудри СтарогоЛиса уже выбелила седина. Аккуратная белая бородка придавала квадратному лицуболее благородную фору прямоугольника, а усы узкой щёточкой обрамляли тонкиегубы. Взгляд чёрных глаз казался глубже из-за широких чёрных бровей. В памятивсплыл синий – «Это парижский синий, барышня!» – пиджак, чёрные узкие брюки,начищенные до блеска ботинки и алый шейный платок. У Филатова были холёные, подвижныеруки. На левом мизинце посверкивал серебряный перстень с редким голубымгранатом. Камень подходил и к платку, и к пиджаку – в зависимости от освещения.Старый Лис имел привычку смотреть на собеседника поверх узких очков. Я предполагала,что проблемы со зрением, если таковые вообще имелись, он решал с помощью линз,а очки носил ради психологического эффекта.
–Аллло! – манерно растянув «л», произнёс Филатов, вырывая меня из воспоминаний.
–Евгений Фёдорович, как я рада вас слышать!
Собеседникотреагировал довольным урчанием. Настоящие лисы издавали похожие звуки.
–Это Вера Воскресенская. Внучка Виктории Воскресенской.
–Верочка! Как неожиданно! Я думал, вы обо мне забыли.
Меняпокоробило от «Верочки», но я сделала над собой усилие и рассмеялась.
–Евгений Фёдорович, я о вас не забывала! Просто не хотела докучать. Я же совершенноне разбираюсь в антиквариате в целом и в предметах интерьера в частности. Вы бызаскучали в моём обществе.
– Ненаговаривайте на себя! – возразил Филатов. – Виктория всегда говорила, что вычрезвычайно умны. Если бы вы задались целью приобщиться к делу вашей дражайшейродственницы…
Филатоввроде бы пел оду моим умственным способностям, но его голос источалсамодовольство.
– Благодарюза комплимент!
Вдинамике снова одобрительно заурчало, и я затрещала дальше:
–Знаете, я решила, что пришло время расстаться с частью наследства Ба. Уж оченьмне тоскливо стало ходить по квартире, натыкаясь то на одно, то на другое… Ясделала фотографии всех предметов и собиралась выставить их на какой-нибудьплощадке, но в самый последний момент остановилась. – Я взяла паузу, чтобыперевести дыхание и добавить драмы в монолог. – Засомневалась. Кто те люди, чтозаберут вещи? Как они станут с ними обращаться? И просто не смогла… Выпонимаете?
– Конечнопонимаю! – горячо заверил Старый Лис, но я почему-то слышала в его голосеинтерес, а не понимание. Ба как-то рассказала, что каждый из предметов,двенадцать лет простоявших под чехлами в завещанной мне квартире, она увела прямоиз-под носа Филатова.
– Яподумала, что всё это можно отвезти на склад. Знаете, арендовать какой-нибудь…
–Да-да, милочка, – перебил Филатов, – я понимаю, о чём вы толкуете.
– Прекрасно!
Филатовнаверняка считал, что теперь-то уж я перейду к сути, но я помнила, как веласебя мать. Изумляясь собственной фантазии, я продолжила:
–Потом и эта мысль мне разонравилась. Вещи ведь требуют ухода. Поверьте, ярегулярно приглашала специалистов! В общем, делала всё, о чём говорила Ба…
–Вы большая умница, Верочка! – снова перебил меня Старый Лис. – Значит, всё в хорошемсостоянии?
– Впревосходном! Могу скинуть фото.
–Да… То есть, нет… Я хочу сказать…
Яусмехнулась. Меня позабавили метания Старого Лиса.
– Ясброшу фото, мне не сложно. К тому же, только распрощавшись с идеей хранить своёнаследство на складе, я вспомнила о вас. Мне теперь неловко. А ведь вы идеальныйвариант! Кто ещё сможет честно оценить каждую вещь и пристроить её в хорошиеруки!
–Да-да! Я с этим справлюсь. Но всё же… я нахожу ваш выбор немного странным.
–Почему? – я изобразила удивление.
Филатовне стал заполнять паузу пустыми фразочками и бессмысленными междометиями. Онпросто помолчал секунд десять, а потом спросил:
– РазвеВиктория не рассказывала вам про обстоятельства, что сопутствовали приобретениюэтих вещей?
Конечнорассказывала! Более того, я искренне считала, что Ба рассказала об этом не радихвастовства, а именно для того, чтобы в случае необходимости я этой информациейвоспользовалась. И именно так я и собиралась поступить.