Проклятие последнего стража
Свет ослепляюще вспыхнул. А в следующий миг — взорвался, как будто сквозь неё.
Варден не успел среагировать. Жар ударил в него жесткой и глухой волной. Его резко отбросло назад.
Он ударился о землю и проскользил по снегу, резко втянув воздух.
— Чёрт… — сорвалось у него сквозь зубы.
На мгновение он даже не понял, что произошло. Снег под ногами зашипел, потемнел и начал таять. Пара его прихвостней уже мчались вон из леса.
Поляна вспыхнула сначала тонкими языками огня, пробегающими по земле, по сухим веткам, по коре деревьев.
А потом — вся разом. Огонь стал подниматься выше, жадно и слишком быстро.
Лиара стояла в центре не двигаясь. Её дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, а пальцы дрожали.
Свет всё ещё пульсировал под кожей. Она не управляла этим. Даже не пыталась. Сила продолжала идти через неё — рвано и неуправляемо, с каждым вдохом становясь сильнее.
Варден быстро вскочил на ноги. Он смотрел на нее иначе. В его взгляде впервые появился страх. Он осознал, что больше не контролирует ситуацию. И в следующую секунду он уже пятился, а затем развернулся и бросился прочь, побежал исчезая среди деревьев.
Лиара резко вдохнула, но выдохнуть не смогла — грудь сжало так сильно, что воздух застрял где-то между рёбрами, не доходя до конца, а сердце, сбившись с ритма, глухо и беспорядочно билось слишком высоко, почти в горле.
Жар перестал быть просто жаром — он разрастался внутри, заполняя её целиком, словно тело оказалось слишком тесным для той силы, что в нём проснулась. Вокруг неё вспыхивало пламя — рваными, живыми островками оно вырывалось из неё там и здесь, с каждой секундой всё яростнее разжигая поляну.
Свет под кожей становился ярче, плотнее, и вместе с ним приходила боль — не резкая, не острая, а глубокая, тянущая, как будто что-то внутри медленно разрывало её, ломало привычные границы и подчиняло себе каждую клетку.
Её пальцы сжались, ногти впились в ладони, но это уже почти не имело значения — она переставала чувствовать тело как нечто целое, потому что сила проходила через неё непрерывным, нарастающим потоком, не спрашивая, выдержит ли она, не давая ни секунды передышки.
Она уже не стояла — держалась, из последних сил, чувствуя, как что-то внутри подходит к пределу, за которым не останется ничего. И именно в этот момент, на грани, когда стало пугающе ясно, что ещё немного — и её просто не станет, сквозь этот хаос прорвалось чужое прикосновение.
Чья-то ладонь легла ей на грудь — прямо над сердцем. Твёрдая. Настоящая.
И сила внутри дёрнулась, резко, почти болезненно, словно наткнулась на что- то, чего не было раньше и что не собиралось отступать.
— Тихо.— Голос прозвучал рядом — низкий и ровный, и в этой уверенности было что-то такое, что заставляло слушать, даже когда она уже почти не могла воспринимать слова.
Жар снова рванулся наружу, яростно, беспорядочно, но теперь его движение изменилось — наткнувшись на это прикосновение, на эту точку, он словно замедлился, споткнулся, потерял прежнюю свободу.
Лиара судорожно вдохнула, ощущая, как сила всё ещё проходит через неё, но уже иначе — не разрывая, не вырываясь бесконтрольно, а будто перехваченная, удержанная, направленная чужой волей.
Когда ей удалось открыть глаза, он уже был перед ней — слишком близко, так, что его присутствие ощущалось не только взглядом, но и кожей, дыханием, самим пространством между ними.
Лиара чувствовала, он каким-то образом удерживает это. Эту силу. Через себя. Как будто принимает на себя весь поток, пропуская его сквозь собственное тело, не давая ему разорвать ни её, ни всё вокруг.
Жар всё ещё пульсировал, но в нём больше не было той хаотичной, разрушительной ярости — он становился ровнее, глубже, подчинённее, как будто кто-то задал ему границы.
— Дыши. — Голос прорвался сквозь шум. Низкий и чёткий. Слишком уверенный для этого хаоса.
Она вдохнула. Глубже. И впервые за всё это время воздух действительно дошёл до лёгких.
Лиара моргнула, но мир не прояснился. Всё расплывалось. Все разом смешалось: свет, тени, снег под ногами...будто она смотрела сквозь воду.
— Спокойно. Слушай меня.— Ладонь всё ещё была у неё на груди — над самым сердцем.
Твёрдая. Уверенная. Она чувствовала её лучше, чем видела всё вокруг.
Лиара попыталась сосредоточиться, но перед глазами всё плыло. Она смогла рассмотреть только силуэт. Высокий, широкие плечи, тёмный, размытый на фоне тусклого света. Это был кто-то чужой, незнакомый. Она не могла разобрать лица. Только очертания и голос.
— Вдох. — Он сказал это тихо, но так, будто не было варианта не послушаться.
Лиара судорожно втянула воздух. Сначала рвано и неровно.
— Ещё раз.
Она зажмурилась, пытаясь поймать ритм. И снова вдохнула. Чуть глубже. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так беспорядочно.
— Вот так.
Лиара сглотнула, собирая остатки сил.
— Кто… ты?.. — Голос сорвался — тихий и хриплый.
На мгновение повисла пауза. Он не отстранился. Не убрал руку. Только чуть наклонился ближе, чтобы она могла услышать.
— Тот, кто должен был найти тебя раньше.
Она замерла.
Всё перед глазами начало темнеть, будто свет медленно гасили изнутри, и вместе с ним уходили последние силы. Звуки отдалились, стали глухими, расплывчатыми, а тело вдруг стало чужим — тяжёлым и непослушным.
Она почувствовала, как теряет равновесие. Как падает. Но падения не случилось. Её подхватили — резко, уверенно, не давая коснуться земли.
Сильные руки удержали её, прижимая к себе, и в этом коротком, ускользающем мгновении она успела ощутить тепло и твёрдость чужого тела — единственную опору в мире, который уже окончательно уходил из-под ног.
А затем всё исчезло.
Глава 5
Бьёрн
Когда в тиши трещит мороз
И гаснет след в ночной тени,
Найдёт тебя не тот, кто ждёт —
А тот, кто связан изнутри.
Что-то было не так.
Он вдохнул — и воздух обжёг лёгкие холодом так резко, что на мгновение перехватило дыхание, словно само это ощущение оказалось слишком острым и непривычным, будто он вдруг вспомнил то, что давно должен был чувствовать, но разучился.
Он не сразу понял, что изменилось. Сначала это было лишь смутное едва уловимое ощущение. Оно ускользало от него, не дав возможности себя осознать.
Мир вокруг не стал другим — снег всё так же лежал под ногами, сверкая тысячами кристаллов. Лес все так же стоял в своём тихом вековечном безмолвии.
Он стоял, не двигаясь, позволяя этому ощущению медленно развернуться внутри, и в какой-то момент понял, что впервые за долгое время чувствует себя… отдельно.
Не растворённым и запертым, а отдельным.
Мысль не исчезала, она оставалась в сознании. И именно это было необычно.
Раньше он тоже думал — но мысли не принадлежали ему полностью. Они расплывались, терялись, растворялись в инстинктах, в ощущениях, в той глухой, давящей тишине, в которой не было ни слов, ни формы. Теперь мысли были.
Бьёрн медленно опустил взгляд. И тут же замер.
Он увидел пальцы на своих руках. Затем он медленно сжал руку, наблюдая за тем, как под кожей уверенно перекатывается сила, как сухожилия ложатся в движение чётко и без лишнего усилия.
Он не сразу понял, что именно увидел.
Сначала — движение, лёгкое и послушное. Потом — форма. Человеческая. Знакомая и в то же время почти забытая.
Он провёл ладонью по предплечью, выше, к плечу, и остановился, будто прислушиваясь. Мышцы под кожей отзывались ровно, плотной, спокойной силой.
Пальцы легли на скулу, осторожно, почти недоверчиво, словно он касался не себя а кого-то другого. Кожа была тёплой и живой — подушечки пальцев царапнула легкая щетина, когда он провёл по ней рукой.
Бьёрн закрыл глаза, чуть сильнее сжав пальцы словно хотел убедиться окончательно— что это не исчезнет, не раствориться, не окажется чем-то временным. Он провёл ладонью выше, к виску, вдоль линии волос, задержался там, позволяя пальцам скользнуть сквозь пряди.
Бьёрн чуть развернулся, позволяя движению пройти через тело. Центр тяжести держался сам, шаг не требовал контроля, баланс был непривычным, но естественным, как дыхание. Он не возвращался к этому телу. Он был в нём.
Массивные плечи расправились медленно, почти лениво, занимая своё место. Он стоял спокойно, но в этой неподвижности чувствовалась мощь, которую невозможно было не заметить.
Он был человеком, который только что обрёл форму. Он выглядел тем, кто слишком долго был лишён её, и теперь получил обратно.
Бьёрн опустил взгляд ниже. Одежда осталась на нём. Тёмная, плотная ткань ложилась по телу чёткими линиями. Высокий воротник касался шеи, тяжёлый плащ спадал с плеч ровными складками, отбрасывая на снег глубокие тени, а под ним угадывалась более строгая, собранная одежда — сдержанная, но явно не случайная, не крестьянская, не простая.
Ткань была прочной, хорошо выделанной, местами потёртой. Она двигалась вместе с ним, подчиняясь каждому жесту, и в этом было что-то почти естественное, словно она принадлежала ему так же, как это тело.
Он провёл пальцами по краю рукава, ощущая грубоватую фактуру ткани, и это простое касание отозвалось странным, почти забытым чувством — не комфорта, не уюта, а… принадлежности.
Он не был выброшен в этот мир заново. Он вернулся в него. Он вдохнул глубже. Грудь расправилась, и это движение прошло через всё тело, усиливая ощущение силы, делая его ещё выше, ещё шире в плечах. Сердце билось ровно и спокойно.
Бьёрн слышал себя, свои мысли. Он дышал и чувствовал...он снова был человеком. От этой мысли его губы дрогнули в мимолётной улыбке.
Память не обрушилась сразу. Она поднималась из глубины медленно, заполняя сознание.
Он помнил каждый день заточения в своём зверином обличии.
Сначала он считал дни, яростно и упрямо цепляясь за время, как за единственное доказательство того, что он всё ещё существует, что он не растворился окончательно в этом теле. Он отмечал каждое утро, каждый вечер, каждую смену света и темноты, удерживая время внутри себя, не позволяя ему исчезнуть.
Потом — недели, сезоны. Зима сменялась весной, весна — летом, лето — осенью, и всё повторялось снова, с той же неизбежностью, с тем же равнодушием мира, который не замечал его страданий.
А потом он перестал считать. Потому что это перестало что-либо значить. Время больше не вело вперёд. Оно не меняло ничего. Оно просто проходило через него, оставляя всё таким же. Он учился жить в этом теле не потому, что хотел — потому что не было выбора.
Сначала он сопротивлялся. Каждое движение давалось с усилием, каждый инстинкт казался чужим, навязанным и неправильным. Он держался за себя — за мысли, за имя, за ту тонкую грань, которая отделяла его от зверя, и не позволял себе отпустить её, даже когда это было проще.
По началу он ненавидел ту тёмную горячую жажду, что поднималась в нем когда зверь рвался к крови, к крику, к разорванной плоти. Каждый раз сжимая зубы удерживал себя на грани будто стоял на краю пропасти в которую не хотел падать.
Но долго он бы так не выдержал. Со временем Бьёрн научился не бороться, а исчезать. Он просто гасил в себе человека: мысли, сомнения, отголоски боли, жалость, печаль, сострадание и любовь. Оставил только зверя, холодного и бесчувственного, которому не нужно было оправданий.
Так было легче, потому что зверь не испытывает отвращения, не чувствует вины.
Он запрещал себе забывать. Даже когда становилось слишком тяжело. Потом он перестал бороться с телом, потому что понял: сопротивление ничего не меняет.
Он начал слушать лес, чувствовать его ритм, улавливать запахи, которые раньше были недоступны, двигаться так, как требовало это тело, не теряя при этом себя. Он стал частью этого мира — ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы выжить. Но никогда — не принадлежал ему.
Самым тяжёлым было не это. Не холод, который пронизывал до костей. Не голод, который возвращался снова и снова. Не кровь.
А тишина внутри. Та, в которой нет слов. Нет голоса. Нет возможности сказать хоть что-то — даже самому себе. Он думал. Всегда. Но эти мысли не звучали. Они существовали без формы, без языка, и от этого становились ещё тяжелее, давили, распирали изнутри, не находя выхода.
Годы не сделали его зверем. Они сделали его чем-то другим.
И всё это время он ждал, сам не зная чего или — кого.
И только теперь, когда память сложилась в цельную картину, это ощущение обрело форму.
Она.
Та самая девушка, появилась там, где не должно было быть никого. Слишком хрупкая для этого леса, слишком живая для той тишины, в которой он существовал все эти годы. Она не была частью этого мира, и всё же оказалась в самом центре. Тогда , когда он уже перестал ждать чего-то.
Он не ждал её, не искал. И уж точно не рассчитывал на спасение. Если бы она не пришла, все закончилось бы и без неё.
Капкан был не простым. Он чувствовал это с первого момента — в металле была магия, старая, тяжелая, не оставляющая шансов на спасение. Еще немного и она сделала бы своё дело. Сняла бы проклятие единственным доступным способом.
Смертью. Быстро, чисто и правильно.
Он не искал смерти, но когда попал в капкан это показалось прекрасным избавлением, то готов был умереть, это его устраивало.
Он это знал. Он это принял.
Но она всё равно пришла и разрушила то, что должно было закончится иначе.
И всё же где-то глубоко к внутри это не было неожиданностью. Это ощущение раздражало сильнее всего. Как будто он уже знал, что так будет...когда-то давно.
Сначала держался за эту надежду, а потом отпустил. Потому что годы шли, и ничего не происходило. Потому что ожидание могло его сломать. Потому что ждать бесконечно — означает ломаться медленно.
Он перестал ждать, перестал верить, что это вообще возможно.
Капкан должен был всё закончить.
Но она всё ровно пришла. Слишком вовремя, слишком точно.
Она была чем-то нереальным в этом царстве тьмы, молчания и крови, в котором он жил так много лет. Эта девушка была чуждой этому царству кошмара.
Он помнил момент, когда она подошла, помнил ужас застывший на ее лице, когда она увидела его. Бьёрн был уверен, что девушка убежит. Так было бы правильно. Подойти к нему было чистой воды безрассудством. Но потом ужас сменился решимостью. Это завораживало.
Он помнил её как ощущение — резкое, светлое, выбивающееся из всего, что он видел прежде, и потому не дающее покоя. Она подошла слишком близко к раненному зверю — это безрассудство сродни идиотизму, с раздражением думал он.
Зачем она это сделала?
Он чувствовал её страх всем своим звериным чутьём, он жёг ему ноздри, густой и вязкий, почти осязаемый. И вперемешку со страхом в её запахе была тёплая, лёгкая сладость мёда, смешанная с травами, и чем-то ещё, едва уловимым, живым, принадлежащим только ей.
Эти руки он запомнил особенно — тонкие, почти невесомые на вид, совсем не созданные для того, чтобы разжимать сталь, и всё же именно они легли напкапкан с неожиданной твёрдостью.
Серебряное лезвие мелькнуло в её пальцах — слишком хрупкое, чтобы противостоять магии, запечатанной в металле, и всё же она использовала его не колеблясь.
Он помнил, как лезвие соскользнуло, как кожа на её ладони разошлась, как тёплая кровь выступила ярким пятном на фоне белого снега, и то, что она даже не заметила этого, не отдёрнула руку, не сбилась, только сильнее сжала пальцы, продолжая делать то, что решила.
Он не позволил бы себе назвать это восхищением, не признал бы этого вслух, но то, как она осталась, как не отступила там, где любой другой уже ушёл бы, как довела начатое до конца, не считаясь ни со страхом, ни с болью, — это вызывало в нем смесь уважения и какого-то внутреннего трепета.
Вспоминая тот момент, он поймал себя на почти нелепом желании — увести её, спрятать, убрать подальше от всего, что могло причинить ей вред.
Даже от себя самого.
Он резко тряхнул головой, отсекая эту мысль.
После долгих лет оцепенения подобные ощущения казались слишком живыми, слишком острыми — почти опасными в своей человеческой ясности.
Он снова стоял здесь, посреди Сумеречного Бора. Как хранитель. В своём человеческом теле. С памятью, от которой невозможно было избавиться.
Он не сразу заметил, в какой момент это началось.
Сначала — едва уловимо, как остаточное тепло, которое должно было исчезнуть вместе с тем, что было разрушено. Оно возникло глубоко внутри, там, где ещё недавно была только пустота, и на мгновение показалось случайным, не стоящим внимания.
Но оно не исчезло. Наоборот — стало яснее. Теплое, настойчивое ощущение разливалось в его груди. Бьёрн медленно выпрямился, будто это могло что-то изменить, но ощущение только усилилось, натянулось, обретая форму, направление и смысл.
Связь
Теперь он это точно понял. Это не было воспоминанием о прикосновении, не было отголоском того, что произошло в лесу. Это было что-то живое. И оно звало.
Не громко, но настойчиво, не оставляя выбора.
Он не делал осознанного решения двигаться. Просто в какой-то момент пространство между ним и этим ощущением перестало существовать, и он уже был в движении, почти не замечая ни снега под ногами, ни холода, ни расстояния, которое исчезало быстрее, чем он успевал осмыслить.
Когда он остановился, это произошло так же внезапно, как и началось.
Дом.
Он узнал его сразу. Не потому, что видел раньше — потому что связь вела его именно сюда, и теперь, когда он оказался на месте, она стала ровнее, спокойнее, как будто достигла того, к чему стремилась.
Бьёрн остался в тени, не делая ни шага ближе. Свет из окна падал мягко, рассеянно, создавая тонкую границу между тёплым, живым пространством внутри и холодом, в котором он стоял.
Он поднял взгляд. И на этот раз увидел её сразу.
Она была одна.
Движения её были спокойными, неторопливыми, словно всё, что произошло днём, уже отступило, растворилось, оставив после себя лишь усталость.
Она повернулась чуть в сторону, и свет лёг на её профиль, очерчивая линию щеки, шеи, плеча, делая её почти нереальной на фоне этого тёплого пространства. Она полулежала в ванной, блаженно откинув голову на край.
Он не должен был смотреть так долго. Но не мог отвести взгляд.
Он почувствовал вспышку в груди, как отклик, как узнавание, как тихое, но настойчивое движение навстречу.
Она не просто была.
Она была его.
Мысль возникла раньше, чем он успел её остановить, и от этого внутри что-то резко сжалось.
Нет.
Не так.
Не сейчас.
Он знал это.
И всё же…
Бьёрн медленно сжал пальцы, чувствуя, как нить внутри него становится чётче, ощутимее, словно только и ждала этого момента, чтобы проявиться полностью.
Он не собирался делать ничего. Только проверить, чтобы убедиться, окончательно понять.
Едва заметное усилие — почти мысль, почти импульс — и связь отозвалась сразу.
Слишком резко.
Золото вспыхнуло под её кожей. Он увидел это отчётливо — как тончайшие линии света, сначала едва заметные, потом всё ярче, пробегают по её руке от запястья вверх, переплетаются, оживают, откликаясь на его прикосновение так, словно междуними не было ни стекла, ни расстояния.
Она резко замерла пристально глядя на свою руку.
Не понимая, что происходит, но уже чувствуя. Связь дрогнула, потянулась сильнее, и в этот момент стало ясно — это не просто отклик. Это что-то гораздо глубже чем он был готов принять.
Бьёрн резко отдёрнул это. Но полностью он не мог разорвать нить. Он оттолкнул её от себя, отступил, словно от огня, который оказался слишком близко.
— Чёрт… — слово сорвалось тихо, глухо, сквозь зубы.
Он смотрел на неё ещё мгновение, уже иначе, уже с холодным, ясным пониманием, которое вытесняло всё остальное.
Она была связана с ним.
Не поверхностно или случайно. По-настоящему. И это было проблемой.
Он сделал шаг назад, позволяя тени снова скрыть его, как будто это могло что-то изменить, стереть сам факт произошедшего, вернуть всё в прежние границы.
Но нить внутри не исчезла. Она лишь притихла выжидая.
Бьёрн стиснул челюсть, отворачиваясь.
Нет.
Не сейчас.
И не с ней.
Огонь вспыхнул резко, без предупреждения, разрывая пространство вокруг него.
Языки пламени сомкнулись вихрем, обвивая его тело, и в следующий миг он исчез, не позволяя себе ни секунды сомнения.
Потому что если бы он остался ещё хоть немного — он бы не ушёл.
Глава 6
Возвращение хранителя
И дрогнут древние печати —
Не спрашивай кто к ним воззвал.
Хранитель не пришел обратно —
Он никогда не пропадал.
Сначала это почувствовали не люди.
Камень.
Глубоко в толще стен, там, где были вырезаны древние знаки, где магия не гасла тысячелетьями, тонко дрогнули печати. Они не разрушились, лишь откликнулись, на чье-то незримое присутствие.
По залам это прошло почти незаметно — лёгким сдвигом воздуха, едва ощутимой вибрацией, от которой огонь в факелах дрогнул, вытянулся вверх и на мгновение стал ярче.
Это было необычно, в Синегорье не было случайных всплесков.
Замок Каргадор стоял, врезанный в скалу, как продолжение самой горы — тяжёлый, тёмный, собранный из холодного камня, который помнил больше, чем любой из живущих в нём. Узкие проходы, высокие своды, резные арки, в которых скрывались старые символы, древние рунические знаки.
Кейр был первым, кто резко остановился. Он стал посреди коридора, словно наткнулся на невидимую стену.
Он медленно поднял голову. Свет выхватил его лицо — светлые волосы, жёсткую линию скул, ярко голубые глаза, в которых изчезла привычная насмешка.
— Нет, — неуверенно прошептал он, почти себе.
Эйра обернулась почти сразу. Тонкая, собранная — в движении она была быстрой и точной, как удар. Рыжие волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и легли вдоль лица, смягчая резкость черт.
Её живые зелёные глаза стали внимательными и цепкими. Свет задел тонкую линию шрама от виска к скуле, на мгновение обозначив её.
Она не выглядела испуганной. Но перестала быть расслабленной.
— Это не сбой, — спокойно, сказала она. Голос звучал уверенно.
Элдран не двигался.
Он стоял у стены, в тени, — стройный, сдержанный, с проседью в волосах и аккуратной бородой, придающей его лицу ещё больше благородной строгости. Его взгляд оставался спокойным, но пальцы, лежащие на камне, едва заметно напряглись, чувствуя то, что происходило под поверхностью.
Он не проверял. Он уже знал.
— В зал для совещаний.— Быстро.— Гоолос звучал резко. Он развернулся и широкими спешными шагами двинулся вперед по коридору.
Эйра и Кейр стремглав поспешили следом.
За очередным поворотом каменного коридора перед ними вырос арочный проём, ведущий в зал.
Зал Круга встречал тишиной, в которой звук собственных шагов казался лишним.
Высокие своды уходили вверх, растворяясь в полумраке. Камень здесь был другим — старше, темнее, словно в нём жила сила, древняя, как сам мир.
Стены оставались почти пустыми — лишь редкие знаки, вырезанные в камне не руками, а силой. Линии их были неглубокими, стёртыми временем, но именно в них жила магия.
Свет шёл не только от факелов. Руны едва заметно светились изнутри — мягко, приглушённо, будто сама стена дышала этим светом. Он заполнял линии, скользил по ним, как живая нить.
И казалось — камень не просто держит стены. Он хранит.
В центре зала стоял круглый каменный стол.
Цельный, вырубленный из одной глыбы, он не выглядел поставленным сюда — скорее обнажённым, как будто с него просто сняли лишний слой скалы.
Поверхность была гладкой, но неровной — прожилки, трещины, линии…
Слишком правильные, чтобы быть случайными.
Это были печати.
Они уходили вглубь камня, переплетались, образуя сложный узор без единой случайной линии.
И сейчас они… дышали.
Свет шёл изнутри. Тонкий, приглушённый, золотисто- янтарный, он пробивался сквозь линии, заполняя их мягким сиянием, будто под поверхностью текла живая магия. Иногда он становился ярче, иногда почти гас, как пульс — неравномерный, но устойчивый.
И от этого казалось, что стол живёт.
Вокруг него стояли тяжёлые кресла, вырезанные из того же камня, но с тёмным деревом в основании, чтобы смягчить холод. Они были простыми, без лишней резьбы но выглядели величественно.
Пол под ногами был тёмным, отполированным временем, и если присмотреться — в нём тоже можно было увидеть слабые линии, продолжение тех же печатей, что сходились к центру.