ГАСТРОНОМ

А к утру феерия кончилась. Вера обнаружила себя лежащей с ним в кровати, сальным, потным и храпящим, всё, как она представляла и вдруг поняла, что никогда его не сможет полюбить его и терпеть. Перед ее глазами стояли события прошедшей ночи, когда Сорокогуз, придя в спальню, не раздеваясь, завалился в кровать и потребовал близости. А когда она отказала, возможно, чуть более резко, чем нужно, он подмял ее под себя, как крупный зверь самку, сорвал с нее бельё и вошел в нее грубо, будто в шлюху, а затем засопел, завозился наверху –потный, толстый, скользкий, как кусок сала. Сделав свое дело, он затих, сполз с нее и начал храпеть.

А она лежала всю ночь с вытаращенными от ужаса глазами, боясь пошевелиться и лишний раз причинить себе боль той невыносимо жгучей скверной, которая затаилась у нее в груди. Слезы лились у нее из глаз, делая подушку мокрой. К рассвету она все решила. Быстро собравшись, она написала записку: «Не ищи меня. Все было ошибкой. Прощай. Вера.».

Написав, она положила записку на стол, затем взяла ее и два раза подчеркнула слово «не ищи». Взяв чемодан, она направилась к двери, но тут вспомнила, что забыла в ванной косметичку. Тихо чертыхнувшись, она поставила чемодан и на цыпочках прокралась в ванную. Когда она вышла оттуда, Сорокогуз стоял возле стола и читал записку.

- В чем дело? –Спросил он.

- Ни в чем. – Пожала плечами Вера, подходя к чемодану и беря его за ручку.- Я ухожу.

- Куда это ты уходишь? –Хохотнул Сорокогуз. –Ты моя жена! Вчера мы расписались.

Он подошёл и сгрёб её.

- Руки убери, свинья! – Взвизгнула она, почувствовав, как душа её наполняется отчаянной злобой к нему:

- Это была ошибкой, я сказала. Извини и прощай. Развод получишь по почте.

- Что?! –Заревел Сорокогуз, уперев руки в бока и преграждая ей путь. –Ты что, девочка, шутки со мной вздумала шутить?! Знаешь, сколько я отвалил вчера за свадебный банкет и всё это?

Он обвел груду подарков, лежащих в углу и стал загибать пальцы:

- Кольца, одежда, сережки машины, подарки, ансамбль этот гребаный а?!

- А мне плевать! – Заявила Вера. - Меня это не касается!

Даже от присутствия этого человека здесь, в её личном пространстве, ей делалось дурно. Ноги тряслись. Ее пошатывало. В животе возникла какая –то тяжесть, словно туда бросили гнет. Она мечтала исчезнуть отсюда. Аннигилироваться. Смыться! Отмахнувшись от мужа, как от назойливой мухи, она сделала шаг к двери. Но майор внезапно схватил ее за плечи и сжал так сильно, что у Веры от боли потемнело в глазах. Она запрокинула голову и закричала:

- На помощь! Да помогите же! Отпусти меня, козел, немедленно!

Образумившись, он выпустил ее, попытавшись все перевести в шутку.

- Да бог с ними, с деньгами, –нарочито беспечно вдруг сказал он. –Еще заработаю.

- Ненавижу. – Повернувшись к нему, отчетливо сказала Вера. –Если ты сейчас же не отойдешь в сторону и не дашь мне выйти, я ночью перережу тебе горло или вскрою себе вены –обещаю. Ты мне веришь?

Майор посмотрел на нее в упор и понял, что она говорит серьезно. Вера встала и подошла к чемодану.

- Девочка моя…-майор попытался перехватить ее руку с чемоданом. –Вера, ну, брось, хватит…

- Уйди! –Закричала она и то, какая ненависть была в ее голосе, остановило его:

- Уйди! –Сжала кулаки она. –Не смей ко мне прикасаться!

Он был вынужден отойти. Вера уехала. Пожила у родителей. Почувствовав, что они осуждают её, сняла квартиру и переехала. Деньги вдруг кончились. Тогда она перевелась на заочное и стала искать работу. Где -то через полгода жизни в одиночестве боль стала утихать. Она втянулась в занятия, в работу, которую нашла, стала забывать о тогда ещё капитане Сорокогузе. Напомнил он о себе внезапно. Как –то раз, решив навестить родителей, она пришла к ним в гости и вдруг увидела его сидящим за столом в ее доме вместе с отцом и матерью. Втроём они пили чай.

- Что ты здесь делаешь? –Спросила Вера, увидев его. –Мне, кажется, мы все решили.

- Брось, Верунь, -мягко сказал Сорокогуз, вынимая из кармана платок и вытирая потный лоб. –Ну, повздорили, с кем не бывает.

И этот его сладкий голос, и та театральность, с которой он говорил, вдруг сразу вывели Веру из равновесия. Подбежав к двери, она открыла ее настежь и закричала, побелев лицом: вон, отсюда, немедленно! Катись, я тебя ненавижу!

- Успокойся, Вера! – Мягко сказал отец дочери, вставая из –за стола. –Ты не у себя дома. Он пришёл к нам.

- Тогда я уйду, -сказала она, начав одеваться.

- Погоди, не кипятись, дочь, - остановил её отец. - В чем –то он прав. Вы –муж и жена. И раз так –должны жить вместе.

- Папа, ты не знаешь, что он за человек. – Крикнула Вера.

- Конечно, не знаю. –Развёл руками отец. –Ты же не спрашивала моего совета, когда выходила замуж.

Он подошёл к ней и взял за руки. Вера опустила голову на плечо отца.

- Прости, папа, прости меня!

Она всё-таки ушла.

Но с того времени Сорокогуз неотступно стал следовать за ней. Она переехала в Абакан и устроилась там работать в бюро переводчицей. И вдруг от знакомых узнала, что и он перевелся в Абакан, и теперь работает там, заняв доходное место начальника патрульно -постовой службы. Ему дали даже майора. Шли месяцы. Сорокогуз то появлялся, то исчезал, но никогда не подходил и не делал попыток заговорить с ней. Иногда на столе в ее комнате появлялись цветы –огромный букет пурпурных роз и неизменная шоколадка. Букет Вера выбрасывала в окно, шоколад брала двумя пальцами, как контейнер с ядом и бросала в мусорное ведро. Но майор всё равно не отступал.

Когда иногда утром она выходила из дома, он сидел у подъезда в машине, когда выходила с работы, то видела, как он бродит под деревьями в сквере. Пару раз он пытался подойти к ней, но Вера так резко его обрывала, что он вскоре перестал это делать. Летом ей снова предложили поработать в переводческом бюро уже на других условиях, но все равно с маленькой зарплатой, и Вера начала раздумывать идти ей туда или нет.

Вечером в гости приехал из Биробиджана дядя и предложил похлопотать за нее у своего друга, бригадира поезда, за место проводницы, если она хочет. Вначале отказавшись, Вера затем подумала, что так, наверно будет лучше. Она уедет, и в ее отсутствие, майор, возможно, быстрее забудет все или найдет кого –то еще. Через два дня после этого разговора, она позвонила дяде и сказала «да». Она еще не знала тогда, что ее устройство на работу в контору совпадет по времени с переводом Сорокогуза в начальники тюрьмы города Счастливый.

Вера посмотрела сейчас в окно мчащегося поезда. Снаружи, вспыхивая желтым светом на полустанках, мелькал ночной пейзаж. Грозными исполинами выскакивали из темноты опутанные проводами электрические столбы. Вера поежилась, ей казалось, её знобит. Потрогав лоб, она решила прилечь. Не хватало ещё какую- то хворь подцепить. И всё из-за отношения к ней бригадира. Взял и прогнал её из ресторана. Надо же… Она так и не поела сегодня нормально. Теперь до утра придется терпеть.

Она встала, открыла шкафчик, достала печенье, которое дал ей Мотя, налила себе чаю и снова села к окну. Вдруг в дверь ее купе постучали.

- Войдите. –Сказала она. Дверь открылась и в купе всунулась улыбающаяся голова Матвея. Без колпака он выглядел даже симпатичней.

- Можно? –Спросил он.

- Вы…ко мне? –Удивленно спросила Вера.

Она не знала ещё, что он так часто делает. Придёт без предупреждения – и нате, любите его!

- Да. – Матвей поставил на стол алюминиевый судок, накрытый крышкой. –Вот. Рис с тефтелями, как обещал.

- Но зачем же?...- Спросила Вера, уставившись на судок.

- Как? Вас на ужине не было и я подумал, что…в общем, приятного аппетита! –Сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти.

- Погодите, куда же вы так сразу? –Испугалась она таким быстрым его уходом.

- А что? – Повернулся он к ней.

Она не знала, что этот трюк он проделывал много раз с другими проводницами. Делал вид, что уходит, а потом его останавливали. И он оставался. Причём обычно на ночь.

- Ну, как что посидите? Вот садитесь тут, рядом, раз уж пришли. Составьте мне компанию.

Матвей кивнул, улыбнувшись и сел рядом:

- Осторожно, всё еще горячее! –Предупредил он.

- Вы прямо, как фокусник -иллюзионист. –Сказала Вера. –Не успела про ужин подумать, как вы –раз и уже здесь.

- Кушайте на здоровье.

- Ладно. Поем. Но только если мне не понравится…

- Ешьте, ешьте! –Сказал Матвей, доставая из кармана белой поварской куртки салфетку, в которую был завёрнут порезанный черный хлеб и протянул ей:

- Вот ещё, хлеб забыл. Чуть не ушёл с ним.

Вера покачала головой и взяла хлеб, но как -то осторожно. Ей вдруг показалось, что она дикий зверь, которому добрый человек принес еду, но в то же время вместе с хлебом он отбирает у нее свободу и возможность выбора не брать из его рук хлеб в дальнейшем. Она тряхнула головой, отгоняя от себя это наваждение.

- Устали? –улыбнулся Матвей.

Вера кивнула и снова подумала, что улыбка этому парню очень идет. И он, наверняка знает об этом. Может быть даже, как она когда –то, встает по утрам перед зеркалом и репетирует улыбку, «ставит» ее. И этой мысли ей стало неприятно, и блеск его улыбки померк, обесценился. Ну, вот что казалось бы плохого, подумала Вера, что пришел человек, принес поесть, так нет же, надо о нем всякие гадости думать, самоедка чертова! Всё- таки нельзя женщине иметь высшее образование, оно её портит.

- Трудный день был. –Кивнула она, беря вилку и кусочек хлеба. –А у вас?

- Как всегда. –Сказал Матвей.

- Вам…тебе нравится ездить? – Вдруг сразу перешла с ним на «ты» Вера.

- Очень. Я когда приезжаю домой с тура, могу отдохнуть день, два, от силы неделю, а потом уже места себе не нахожу. Тянет куда –нибудь смыться, подальше от столицы. А вам –нравится?

- Давай на «ты» ладно? –Попросила она запоздало. Матвей кивнул и опять улыбнулся. Вот так улыбка! Она почувствовала, как кровь опять прихлынула к голове. Перед глазами промелькнул вдруг целый ряд образов, отчетливых, явственных, в деталях и красках, и все они были очень непристойного содержания. Она приложила руку ко лбу, пытаясь отогнать эти видения.

- Тебе плохо? –Спросил он.

- Да нет. Все нормально. Просто…чувствую себя не важно. – Вера тряхнула головой. - Наверно, я действительно перетрудилась. Надо поспать.

- Ладно, –сказал Матвей, вставая. – Понимаю. Я пойду. Приму душ и все такое.

- Но ты…вы ещё вернётесь? –Неожиданно для себя перейдя опять на «вы» и от этого начав краснеть, спросила Вера.

- Зачем? –Улыбнулся Матвей.

- Судки.

Она показала на кастрюльки.

- Завтра вернёте. – Махнул он рукой.

- А…завтра утром я буду спать после ночного. Напарница будет дежурить, Светка. И потом…знаете, что?

- Что? –спросил Матвей

- Вы забыли мне принести компот!

Они оба рассмеялись.

Глава восьмая

С тех пор, как в Счастливом появился старик еврей, в городе что –то изменилось. Воздух что ли стал более чистым. Или разреженным, как в горах. Умные люди говорили что-то начёт снижения парциального давления и уменьшения кислорода в крови. Глупые объясняли всё тем, что конец Света начался. Вон и лес, мол, говорит об этом. Как бы там ни было, но дышать теперь, в самом деле приходилось с осторожностью, поскольку любой крик или ссора, приводили отныне к затруднению дыхания. И следовало тысячу раз подумать, прежде чем начинать выяснять отношения на повышенных тонах. Поначалу пытались выяснить, что происходит друг у друга, потом даже вызвали в Счастливый специалистов –медиумов из Хабаровска.

Те походили по городу с лозовыми веточками в руках, сказали, что в городе что –то явно не так, может где –то портал открылся из параллельного мира, но где именно – не сказали. Вызвали тогда двух физиков-евреев из Биробиджана. Они заявили, что в Счастливом-де возникла магнитная аномалия. Их спросили, где именно. Они сказали, что не покажут, если им не дадут вначале денег. Им не дали, они уехали.

А после их отъезда разнесся вдруг слух, что данная аномалия вовсе не аномалия, а ни что иное, как редкий вид астмы, завезенной китайцами в Россию. В тот же день с полок аптек смели все противоастматические препараты. Но задыхания всё-таки продолжались. И тогда постепенно выяснилось, что если не кричать, и говорить спокойно, то астма не проявляется и тоже ведет себя спокойно. А, заговорив тише, люди стали вдруг слышать друг друга, чего раньше не наблюдалось. Клава Авертова, например, однажды услышала от своего мужа Андрея слова, на которые раньше не обращала внимания:

- Я ненавижу, как ты готовишь. –Тихо сказал он. И Клава, вместо того, чтобы разреветься, как обычно, и устроить истерику, и убежать, хлопнув дверью, и набить посуды, также тихо сказала:

- Давай пойдем в ресторан тогда. Мы ведь с тобой никогда не были в ресторане.

Андрей очень удивился такой ее реакции, но неожиданно для себя сказал:

- Пойдем.

Они надели лучшее, что у них было –Андрей свадебный костюм, а Клава платье, подаренное ей отцом, то самое, в котором была она на выпускном, только изрядно расшитое, со вставками из другого материала и вышли из дома. Навстречу им попадались люди –тоже тихие, будто испуганные, но в целом дружелюбные и хорошо одетые. Некоторые им даже улыбались, здороваясь, и Клава с Андреем, впервые в жизни, тоже кланялись и улыбались встречным людям. Так они дошли до улицы Красноармейская, где раньше всегда было кафе, но не нашли его. А вместо него теперь стоял магазин для богатых с вывеской «Гастроном» наверху, весь облицованный каким –то невиданным в этих местах бирюзовым пластиком небесного цвета и сверкавший в свете ночных фонарей, как облизанная исполином карамелька.

- А где же ресторан, то есть, кафе? – Спросила Клава, пробегавшую мимо них парочку молодых людей.

- Да это он и есть. –Кивнул парень на красивый дом, тут раньше клуб был, а теперь – во!

Парень, расставив руки, ещё раз кивнул на здание. После этого молодые люди, как ни в чем не бывало, побежали дальше. Клава с Андреем переглянулись. Так вот, значит, что. Единственное в городе кафе «Юбилейное», как оказалось, сменило вывеску.

Они подошли ближе и у самых дверей увидели ещё одну табличку, где шрифтом помельче было написано: «Ресторан французской кухни».

- Ну, вот, видишь, -сказала Клава, показав на сделанный золотом по чёрному глянцу рукой. – Всё правильно.

- Ну, так мы пойдем или нет, что –то я не пойму? –Сказал Андрей и нервно поправил галстук, который ужасно тер ему шею.

- Наверно. –Пожала плечами Клава. И, открыв тяжёлую дверь, они осторожно зашли внутрь.

В бывшем кафе, а теперь ресторане, горел свет, лампы и свечи. После ремонта зал выглядел иначе. Оконные рамы освежили краской. Столы сверкали накрахмаленными белыми скатертями, пол блестел, натертые воском колонны благородно мерцали отраженным светом. Балкон зала был увит гирляндами, как в новогодний праздник, хотя лето было в самом разгаре. За стойкой буфета стояла полная, но миловидная женщина в белом накрахмаленном переднике и натирала полотенцем бокалы. Увидев посетителей, она механически ухмыльнулась и вдруг, схватившись за шею, стала трогать ее со всех сторон.

- Раздевайтесь сами, гардеробщика пока нет, - засипела она, показав на вешалку.

- Ничего, ничего мы сами, - махнула рукой Клава. –Спасибо.

Повесив вещи, они пошли выбирать себе столик. В ресторане в этой время народу было мало. За столиком у окна сидел пожилой человек и тупо смотрел в меню. Иногда он поднимал голову и дико озирался по сторонам. Было видно, что ему не по себе. Еще трое мужчин сидели через два столика от него у другой стены и что –то тихо обсуждали, читая меню. Судя по одежде, они были рабочими с лесозаготовки. Разговаривая, они то и дело показывали пальцами то на колонны, то на потолок. Было видно, каких громадных усилий им стоит не кричать и не сквернословить. Клава с Андреем застыли на входе в зале, слегка растерявшись и явно не зная, какой столик выбрать.

- Добро пожаловать. - Услышали они чей-то голос и повернулись на него. На них улыбаясь смотрел высокий седой старик в накрахмаленной белой куртке и косынкой на шее. –Куда желаете сесть?

- А…к –куда можно? – Едва начав говорить, запнулся Андрей, зардевшись от собственной неуверенности.

- Да куда хотите. –Повеселел старик. –Рекомендую вон в том уголке –и он кивнул в направлении затемненного места в углу, отгороженного от остального зала портьерой. –По –моему там вам будет уютно. Со временем я планирую сделать кабинеты для семейных пар, но пока могу предложить вам лишь это. Устраивает?

Андрей церемонно кивнул, Клава запоздало кивнула тоже и на ходу шепнула Андрею:

- Здесь наверно ужасно дорого, мы разоримся.

Муж немного расстроился, но отступать было некуда и они пошли туда, куда показал старик. Однако, раскрыв меню, они увидели, что цены вполне доступны

- Что будете пить? –Спросил старик, подходя к ним и наклоняясь в полупоклоне. –Рекомендую вам мою фирменную ангельскую наливку в качестве аперитива. Дивное послевкусие имеет!

- Пожалуй! – С вызовом согласился Андрей.

- А мне…хотелось бы шампанского. –сказала Клава, вжав в голову в плечи, как человек, готовый отказаться от своих притязаний при первом же окрике.

- Конечно. –С готовностью кивнул старик и, записав что-то прямо на обшлаге белоснежной куртки, ушел выполнять заказ. Однако вскоре вернулся и, как ей показалось, немного смущённо спросил:

- Есть «Советское шампанское» и «Мадам Клико». Вам какое?

Клава посмотрела на мужа. Он вздрогнул плечами.

- Мне, э-э…Любое. –Нашлась Клава.

- Тогда советую «Брют», это надёжно. – Пообещал старик.

Клава кивнула и посмотрела на Андрея. «Я так тебя…» -вместе сказали они и рассмеялись.

Старик подошел к стойке буфета, черкнул что –то не листочке и показал Шрапнели:

- Бутылку шампанского «Брют» и рюмку наливки. И прекратите без конца теребить шею –это отпугивает клиентов!

- Но вы же сами такое сделали! –сказала Шрапнель, трогая шею снова и снова.

- Я еще раз вам повторяю. –Сказал старик, ничего такого, я не делал! Вам это просто показалось.

- Показалось?! –Воскликнула Шрапнель –Да Вы!...- и тут же закашлялась в астматическом кашле. Достав сразу из кармана передника громадный баллон со спреем, она открыла рот и стала прыскать в гортань из баллона.

- Дайте сюда! –Твердо сказал Соломон, отбирая у неё лекарство. –Вы с ума сошли так часто этим пользоваться! Сожжете всю слизистую! И потом, кто вам сказал, что это помогает?

- Доктор Полосухин. –Глотая лекарство с видом непередаваемого омерзения, плаксиво сказала Шрапнель. –Всем известно, насколько опасна эта китайская астма.

- Глупости! –Убежденно сказал Соломон, ставя пустой бокал и бутылку шампанского на поднос.- Полосухин не специалист по астме. Он лечит, представьте, гомеопатией. Даёт человеку пустышку, будто тот ребёнок. Какая дикость! И вообще, по секрету скажу вам, нет никакой астмы! Надо просто не кричать.

- Как это возможно? –Басом спросила Шрапнель, у которой от лекарства сел голос.

- Сопротивляться! –Поставил точку в разговоре старик и понес посетителям напитки. –Делать усилия!

Шрапнель посмотрела в спину старику, на редких посетителей в зале. Если бы она рассказала им, что произошло с ней вчера утром, они бы наверняка упекли ее в сумасшедший дом. Впрочем, за последние несколько часов она и сама стала сомневаться, были ли это с ней на самом деле, или ей это все приснилось. А дело было так:

Утром она встала, как обычно, поставила арию Тоски из оперы Каварадосси и немного распелась. Потом съела на завтрак два яйца всмятку, рисовую кашу, сухие галеты, которые одно время приносил ей знакомый прапорщик по фамилии Пантюхин из пограничной части. Дела у них не шли, в том смысле, что прапорщик все хотел вскочить на нее, как вскакивают на доберманов таксы, но Аду Григорьевну эти его кавалерийские наскоки только смешили, и если и вызывали в ней чувства, то лишь саркастического толка. Для себя она решила, что ничего у них не получится. Прапорщик по привычке продолжал заходить, приносить тушенку и сладости, а галет за это время он нанёс на целую дивизию. Придя, он складывал провизию на стол, садился в кресло и приложив пальчик к щеке с упоением начинал слушать арии в исполнении Ады Григорьевны. За это она его и терпела. Выражение почтительной преданности не сходила с лица прапорщика даже тогда, когда она жутко фальшивила или давала сиплого петуха. Иногда она болела и в такие дни не вставала даже, чтобы открыть дверь. Прапорщик тогда забирался к ней через окно, успокоив её ладошкой, лежите, мол не вставайте, шёл на кухню, где варил ей суп, или макароны с ливером, густой, как клейстер солдатский кисель, ставил потом все готовое на тумбочку на подносе и галантно исчезал. Ада Григорьевна за это была ему безумно, безумно благодарна! Но и только. Больше ничего она прапорщику предложить не могла. Себе она с горечью признавалась, что не любит его. И вряд ли полюбит когда-нибудь впредь. И не только его, а наверно кого бы то ни было. Видимо, она уже отлюбила свое.

Ада Григорьевна в то утро вздохнула этим своим мыслям, намазала маслом галету и с хрустом откусила. Потом она съела еще немного тушенки и запила все чаем со сгущенным молоком. День обещал быть хорошим. Ада Григорьевна уже собиралась выйти и пойти немного позагорать на солнце у себя на заднем дворе, как вдруг в дверь постучали. Она открыла. На пороге стоял седой старик с очень добрыми глазами и улыбался.

- Здравствуйте. –сказал он. –Вы –Шрапнель?

- Что?! –Возмутилась Шрапнель своим оперным голосом. –Да как вы смеете! –Старик смутился и посмотрел в бумажку, которую он держал у себя в руке. - Извините, Игорь Всеволодович, дал мне этот адрес, наверно, он ошибся.

- Он не ошибся. Просто для кого Шрапнель, а для кого Гамаюн Ада Григорьевна! - Закричала она оперным голосом, тут же, впрочем, закашлявшись.–А если кому –то очень хочется называть меня этим обидным прозвищем, то пусть поцелует меня в зад!

Тут она для пущей убедительности развернулась и, наклонившись, продемонстрировала старику свой непередаваемо мощный зад. Однако сразу же после этого она снова закашлялась и схватив баллончик со спреем несколько раз судорожно вдохнула аэрозоль, брызнув её себе в рот и пробормотала затем сдавленно:

- Чертова астма! Но я непременно ее вылечу!

- Простите, но мне вас так рекомендовали. – Снова начал старик, разглаживая на руке бумажку.

- Между прочим, есть люди, –доверительно сказала она, - которые называют меня Ласточка. Но никогда -Шрапнель!

- Простите. – Опять извинился старик. - Я думал, это ваша фамилия.

- А вы зачем ко мне пришли вообще? –Подбочениваясь, спросила Ада Григорьевна.

- Я…я в некотором смысле ваш новый хозяин. –Сказал Соломон извиняющимся тоном.

- Что?! –Спросила Шрапнель сценическим дискантом и расхохоталась.

- Хозяин?! Да у меня с роду не было хозяина и никогда не будет! Я между прочим первым голосом пела. –Сказала она. – Вот, послушайте –и Шрапнель очень удачно вывела руладу из «Тоски». Разве такой голос может быть чьей –то собственностью?

- Очень странно. –Вдруг сказал Соломон, подойдя вплотную к Гамаюн и рассматривая ее лицо.

- В чем дело? –Возмущенно спросила она, делая шаг назад и прижимая руку к сердцу, чтобы продолжить арию.

- Если следовать тому, что вы говорите, то у вас …не должно быть головы. –озадаченно сказал он. И Соломон, не обращая внимания на крики и протесты Шрапнели, схватил вдруг ее за голову и несколько раз сильно дернул. С третьей попытки ему удалось оторвать ей голову, под которой обнаружился довольно маленький, но судя по всему мощный динамик неизвестного производства.

E muoio disperato

E muoio disperato

E non ho amato

Mai tanto la vita

Tanto la vita!

Пропел динамик сиплым голосом. Соломон, засунув руку в туловище женщины покопался там, затем, ухватив что-то, вырвал это из глубины горла некий, похожий на переговорное устройство прибор, повертел в руках и выбросил в мусорное ведро. Тело без головы тем временем продолжало стоять и шататься в такт музыки.

- Так я и знал! –Сказал он, и вытащив из кармана тонкий, как карандаш фонарик, подошел к голове, которая оставалась все это время лежать на столике в прихожей и с ужасом взирала на происходящее.

- Ну-ка, откройте рот! –Потребовал он.