Путь, которого не было
«Виталий Алексеевич, я буду заходить. Щи на плите, колбаса в холодильнике. Если что нужно — стучите в стенку, я услышу.Анна Степановна».
Я хмыкнул. «Стучите в стенку» — прямо инструкция для заключённого. Или для соседа, который задолжал за коммуналку. Но записка была написана аккуратным, почти каллиграфическим почерком, и в ней чувствовалась такая искренняя забота, что я невольно подумал: «Может, я зря подозреваю всех подряд? Хотя нет, лучше всё-таки подозревать». Это немного смягчило моё настроение.
Я набросился на щи.
Подкрепившись как следует, я разделся, прошёл в комнату, плюхнулся на диван — и только тут почувствовал, как меня начинает знобить. Сперва подумал, что от нервов, но через час стало ясно: это не нервы. Рожа горела, горло сушило так, будто я только что продекламировал «Войну и мир» без перерыва на воду.
«Ну вот, — подумал я, — только этого не хватало. Простудился где-то». Я вспомнил холодную камеру в подвале, где даже мыши, наверное, носили шарфы. «Или это стресс так на организм действует? А может, меня специально заразили — чтобы не рыпался?»
Фантазия тут же нарисовала картину: Петрович лично подсыпает мне в воду какой-нибудь вирус будущего, разработанный в секретной лаборатории, чтобы я три дня провалялся без сознания, а они тем временем изучают мой смартфон и «Фольксваген» на предмет инопланетных технологий. «Хотя, — мелькнуло в голове, — если бы у меня были инопланетные технологии, я бы уже давно телепортировался домой, а не лежал тут с температурой».
Я засмеялся, но смех получился хриплым и жалким. Видимо, болезнь брала своё.
Анна Степановна появилась утром — зашла так бесшумно, что я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Увидев моё состояние, она что-то невразумительно пробурчала, положила свою руку мне на лоб (ладонь была тёплой и удивительно успокаивающей), внимательно осмотрела моё лицо и удалилась. Чуть позже снова заявилась с подносом в руках. На подносе дымилась тарелка с супом, лежал ломоть хлеба, а рядом стояла кружка с чем-то ароматным.
— Это липовый чай, — пояснила она, ставя поднос на столик. — С мёдом и малиной. Очень помогает при простуде.
Я попытался сесть, но голова закружилась, и я снова упал на подушки с такой грацией, будто тренировался падать всю жизнь.
— Лежите, лежите, — замахала руками Анна Степановна. — Я сама вас покормлю, если надо.
— Спасибо, — просипел я, — я сам. Просто немного не в форме.
Она покачала головой, поправила одеяло и села рядом.
— Вы, Виталий Алексеевич, не переживайте. Всё будет хорошо. Я за вами присмотрю. У меня трое внуков переболели этой зимой, так я их на ноги поставила в два счёта.
«Трое внуков, — подумал я. — Интересно, сколько ей лет? На вид — лет сорок пять, но в этом времени люди выглядят старше. Или это я просто не привык? Может, у них тут пенсионный возраст наступает в 25, а к 40 уже седые бороды и мудрость древних философов?»
Я попробовал суп. Он был вкусным — наваристый, с кусочками моркови и картошки, и пах так, что все мои подозрения на секунду отступили. Видимо, Анна Степановна не просто заботилась, а ещё и умела готовить. Что в условиях моего положения было почти равносильно чуду.
— Очень вкусно, — сказал я искренне. — Спасибо вам.
Она улыбнулась, встала и поправила подушку.
— Отдыхайте. Я завтра ещё зайду. Если что — стучите в стенку.
И вышла, оставив после себя запах липового чая и ощущение, что мир не так уж плох. По крайней мере, пока есть люди, которые умеют варить щи.
Ночью меня трясло. Озноб накатывал волнами, то бросало в жар, то морозило так, что зубы стучали в ритме, который мог бы стать хитом в клубе любителей экстремального холода. Я ворочался, сбивал одеяло, потом снова натягивал его до подбородка. Мысли путались, перескакивали с одного на другое:
«Как вернуться домой? Что задумал Петрович? Почему прадед не хочет меня видеть? А вдруг он считает меня угрозой? А если меня оставят тут навсегда? Что тогда? Посадят под замок, чтобы не болтал лишнего? Хотя с такой соседкой, как Анна Степановна, и в тюрьме можно жить припеваючи. Главное — вовремя стучать в стенку. И чтобы щи не кончались».
Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Но сон не шёл. Только озноб, мысли и тишина за окном.
Проснулся я от запаха варенья. Анна Степановна снова была здесь — стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюльке, напевая себе под нос какую-то старинную мелодию, которую, казалось, знали все, кроме меня.
— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Ну как вы?
— Живой, — прохрипел я. — Но не совсем. Скорее, наполовину. Как живой мертвец из скандинавских саг. Или как сотрудник офиса в понедельник утром.
Она не поняла, что я имел в виду, но для виду рассмеялась — вежливо, как будто я сказал что-то очень остроумное.
— Ну, значит, будем доводить до полного выздоровления. Я сейчас доктора вызову, пусть посмотрит.
— Не надо, — попытался возразить я. — Само пройдёт.
— Надо, — отрезала она. — Вы нам нужны здоровым. Так сказал Гладышев.
«Это что ещё за тип?» — подумал я.
— Кто это?
Она подмигнула.
— Подполковник. Ваш друг Яков Петрович. Вы что, забыли? Поэтому никаких «не надо». К тому же, если вы умрёте от простуды, это будет просто нелепо. .
И ушла звонить доктору, оставив меня в полном одиночестве.
Доктор пришёл через час. Немолодой мужчина с седыми усами, которые, казалось, хранили секреты всех пациентов, и внимательным взглядом, способным разглядеть даже скрытую паранойю. Послушал меня, постучал по груди, пощупал лоб и кивнул.
— Ничего страшного, — сказал он. — Обычная простуда, осложнённая стрессом. Вы, молодой человек, похоже, много пережили.
«Мягко сказано, — подумал я. — Я пережил встречу с милицией, военными, Лубянку, двух громил с крысенышем и перспективу жить под конвоем. Это как минимум три сезона сериала про шпионов, и я даже не главный герой».
— Вот вам порошки, — продолжил доктор, выписывая рецепт с таким видом, будто подписывал указ о спасении мира. — Три раза в день, после еды. И постельный режим. Поспите как следует, попейте чаю с малиной, и через пару дней будете как новенький.
— А если не буду? — не удержался я.
Доктор на секунду замер, потом отложил ручку и посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что спросил, можно ли дышать без воздуха.
— Будете, — улыбнулся он. — Я ещё ни разу не ошибался. Последний раз я так говорил пациенту с аппендицитом и он выздоровел. Правда, потом выяснилось, что у него был просто гастрит, но это уже детали. Главное — он поверил в моё лечение, а вера, молодой человек, это половина успеха. Вторая половина — малиновое варенье.
Я невольно усмехнулся. Весёлый доктор. Интересно, что о нём думают его пациенты: то ли он гений, то ли просто неисправимый оптимист, который лечит улыбкой и байками, вперемежку с порошками.
Анна Степановна проводила его до двери, потом вернулась и поставила передо мной чашку с горячим напитком. Пахло мёдом, малиной и чем-то ещё — может, надеждой на выздоровление.
— Пейте, — приказала она. — И спите. А я пока варенье сварю. У меня тут малина осталась, самая полезная при простуде. Говорят, она даже от тифа помогает, но я не проверяла. Не хочу рисковать репутацией целительницы.
Я послушно выпил, лёг и закрыл глаза. В голове крутились мысли: «Машина. Подростки. Как сбежать домой?» Но усталость взяла своё, и я уснул, убаюканный запахом малины и мыслью, что, может, всё не так плохо, если рядом есть люди, которые варят варенье и верят в чудодейственную силу чая.
Ночью озноб вернулся. Я метался, то сбрасывал одеяло, то натягивал его на себя, словно играл в какую-то безумную игру «Жар-холод». Снился мне Петрович — он стоял на Лубянке и махал мне рукой, а рядом с ним был прадед. Они что-то обсуждали, но я не мог разобрать слов — будто кто-то выкрутил громкость на минимум. Потом прадед повернулся ко мне и сказал: «Ты должен остаться. Так надо».
Я проснулся в поту, дрожа и задыхаясь. За окном было темно, в квартире тихо. Только где-то далеко слышался шум проезжающей машины.
«Остаться? — подумал я. — Нет, я не могу. У меня там жизнь, друзья, работа И будущее, которое я помню. Как я могу всё это бросить?»
Но ответа не было.
Проснулся я от солнечного луча, бившего прямо в глаза — нагло, бесцеремонно, будто солнце решило лично убедиться, что я наконец-то выздоравливаю. Пошевелился и понял, что озноба нет. Голова ясная, тело не ломит, даже голос звучит почти нормально, разве что чуть хрипловато, как у ветерана рок-концертов.
«Выздоравливаю, — подумал я с облегчением. — Видимо, малиновое варенье Анны Степановны — это секретное оружие советской медицины. Или доктор всё-таки знал, что делал. А может, и то, и другое: магия варенья плюс докторский оптимизм дают стопроцентный эффект».
В дверях появилась Анна Степановна с тарелкой в руках. На тарелке дымилась каша, посыпанная малиновым вареньем — яркок-расная на бледно-жёлтом фоне, как флаг победы над простудой.
— О, смотрите-ка, живой! — улыбнулась она. — Как самочувствие?
— Лучше, — сказал я, садясь. — Кажется, я иду на поправку. Похоже, ваше варенье обладает магическими свойствами. Или это доктор такой талантливый, что лечит одним взглядом?
Анна Степановна рассмеялась — звук получился тёплым, как свежеиспечённый хлеб.
— И то, и другое, — подмигнула она. — Каша с вареньем. Ешьте, набирайтесь сил.
Я взял ложку и принялся за еду. Каша была тёплой, сладкой, с кусочками малины. Варенье пахло летом, солнцем, домом. Я закрыл глаза на секунду, и мне показалось, что я снова там — в своём времени, за столом с друзьями, где нет никаких шпионов, подозрений и странных докторов с седыми усами.
«Дом, — подумал я. — Как же я хочу вернуться. Но как?»
— Анна Степановна, — спросил я, доедая кашу, — а вы никогда не хотели попасть в будущее?
Она замерла, потом села напротив. В её глазах мелькнуло что-то далёкое, почти забытое.
— Хотела, — призналась она. — Когда была молодой. Мечтала увидеть, что будет через сто лет. Но потом поняла: будущее — оно здесь, — она коснулась груди. — В детях, внуках, в том, что мы оставляем после себя. А не в машинах времени или космических кораблях.
Я кивнул.— Да, вы правы, наверное.
Она улыбнулась.— Сегодня к вам зайдёт доктор проверить ваше состояние. Подкрепляйтесь.
Она тихо упорхнула на кухню, оставив меня наедине с остатками каши и мыслями. Я навалился на них с энтузиазмом выздоравливающего человека.
Доктор действительно зашёл. Осмотрел меня внимательно, что-то бормоча себе под нос — то ли диагноз ставил, то ли стихи сочинял.
— Ну-с, молодой человек, — нараспев сказал он, — я вас искренне поздравляю. Болезнь отступила. Но денёк-другой — никакой физической нагрузки. Так-с. Гуляем на воздухе по часу два раза в день, не переохлаждаемся, но и не потеем. Одежду подбираем по погоде.
Он лукаво поглядел на мой едва заживший нос.
— Позвольте полюбопытствовать, — со смешком вопросил доктор, — ваш нос в теперешнем состоянии — это следствие вашей сильной привязанности?
— К чему? — я с подозрением посмотрел на этого весельчака.
— Ну, скажем так, к одному веществу, которое характеризуется свойственным запахом, жидким состоянием и способностью привести человека в неподобающее состояние?
Я вылупился на доктора и только промычал в ответ:— Я не пью
— Конечно, конечно. Все мы не пьём, — он подмигнул мне и ушёл восвояси, оставив меня лежать с мыслями, что он принял меня за человека, любящего поддавать. «Или, — мелькнуло в голове, — это какой-то тест на стрессоустойчивость? Проверяет, не сошёл ли я с ума окончательно?»
Я вздохнул, откинулся на подушки и уставился в потолок. Выздоравливать, оказывается, тоже непросто — особенно когда вокруг столько загадочных людей и ещё более загадочных намёков. Но, по крайней мере, теперь я точно знал: если что, Анна Степановна накормит, а доктор поднимет настроение. Осталось только придумать, как вернуться домой.
В поисках невидимого стража
Следующие два дня я следовал совету эскулапа. Я дважды в день выходил на улицу и торчал там примерно по часу, старательно изображая человека, который гуляет с пользой для здоровья, а не просто топчется на месте, как заведённый. Далеко от парадной я не отходил — по причине погоды. Она была такой, что непонятно: то ли тепло, то ли прохладно. Подобрать одежду под такую погоду из одного комплекта этой самой одежды было невыполнимой миссией. Поэтому я ходил взад-вперёд около дома, дыша свежим воздухом.
Там я и познакомился с соседским мужичком. Он тачал сапоги — то есть был сапожником. Звали его Арсений. Сидел он у своего верстака под навесом, постукивал молоточком, напевал что-то себе под нос и время от времени смачно отхлёбывал из жестяной кружки — то ли чай, то ли что покрепче. Вообще он был немного туповат, но весьма разговорчив. Из тех людей, кто рад любому слушателю, даже если тот молчит и кивает в ответ.
Из наших разговоров я узнал многое о Москве 50х и вообще о новостях: где открылся новый магазин, кто из соседей женился, а кто переехал, какие фильмы идут в кинотеатре «Ударник». Он, видя, что я ни бум-бум в этом, искренне удивился такому повороту событий. Пришлось рассказать ему, что я в Москве недавно, приехал из глухой уральской деревушки, где ещё слыхом не слыхивали о такой заурядной вещи, как колесо. Арсений так и замер с молотком в руке, уставившись на меня круглыми глазами.
— Как колесо? — переспросил он, не веря. — Совсем?
Пришлось рассказать ему байку, как я годы спустя вернулся в эту деревню на автомобиле, и жители приняли меня за бога. Арсений долго хохотал, выставляя напоказ все свои роскошные жёлтые зубы, и хлопал себя по колену так, что молоток подпрыгивал на верстаке.
— Ну ты даёшь! — выдохнул он наконец. — Прямо как в кино! А кто ты по профессии?
Тут я врать не стал и сказал, что я инженер на заслуженном отдыхе. Это произвело впечатление на Арсения. Он даже выпрямился, отложил молоток и посмотрел на меня с новым уважением.
— Инженер? — повторил он с благоговением. — Это ж какое дело! У нас тут один такой был — так он лампочку в подъезде сам починил. Все дивились: «Вот это голова!» А ты, выходит, ещё круче?
Я скромно пожал плечами, сдерживая улыбку.
В общем, мы весело проводили время на улице, болтая о всякой ерунде. Арсений рассказывал байки про своих клиентов, я кивал, иногда вставлял что-то своё. И всё это под аккомпанемент стука молотка, далёких гудков машин и криков мальчишек, гонявших мяч за углом.
Все время, пока я торчал на улице, то один, то с Арсением, я внимательно изучал прохожих, стараясь выяснить, кто из них мой конвоир. Кто следит или охраняет (по словам Петровича) меня.
Подозрительных личностей было немало. Вот мужчина в тёмном пальто слишком долго стоял у столба, будто кого-то ждал. Потом оказалось, что он почтальон.
Другой тип в кепке всё поглядывал в мою сторону. Сердце ёкнуло — вот он, мой конвоир! Но нет: он просто ждал своего собутыльника. Как только тот появился гремя бутылками с какой-то жидкостью, они быстро слиняли за угол.
Я даже хотел поинтересоваться у Арсения, не видел ли он тут постоянно трущегося типа какого-нибудь. Но, подумав, решил, что не стоит впутывать сапожника в мои делишки. Арсений и так уже косился на меня с любопытством:
— Ты чего всё оглядываешься? — спросил он вчера, постукивая молотком. — Бандиты, что ли, обидели?
— Да нет, — отмахнулся я. — Просто ветер в спину дует, всё время кажется, что кто-то подкрадывается.
Мне иногда даже казалось, что мой невидимый конвоир — это Анна Степановна. Всегда рядом, готовит мне еду, присматривает за мной. И ведь сам подполковник мне прямо не ответил, кем она, выполняя работу дворничихи, является для комитета.
Но все же раз за разом я отбрасывал эту мысль. Совсем Анна Степановна не походила на сотрудника с Лубянки. Слишком уж искренне она улыбалась, слишком тепло подавала чашку с чаем. Разве станут агенты заваривать липовый цвет с малиной для объекта наблюдения? Хотя кто их знает, этих агентов.
Всё остальное время я просиживал штаны в кресле в квартире или мял бока на диване. Механически листал страницы старых книг : то потрёпанного Чехова, то какого-то учебника по агрономии, но текст не откладывался в голове. Буквы расплывались перед глазами, словно я смотрел на них сквозь толстое стекло. Да и никогда я не был читателем: в школе за «Войну и мир» меня еле вытянули на тройку, а тут — агрономия! Мои мысли крутились всё время вокруг побега домой. В будущее.
Я пришёл к окончательному выводу: найти, познакомиться и убедить двух подростков в необходимости бежать. Я был уверен на все сто, что они не откажутся. Дальше — угнать автомобиль , доехать до места, где я попал в прошлое, и, набрав ту самую скорость, съезжать с дороги по той же траектории.
«Звучит просто, — подумал я. — Как инструкция к утюгу: включите, нагрейте, погладьте. Только вот утюг не стреляет в ответ».
Шансов мало, но их надо использовать. Я представил, как возвращаюсь домой: знакомый район, знакомые лица, интернет, кофе из кофейни на углу Сердце забилось чаще. Но тут же я опомнился: единственной на данный момент помехой я считал невидимого мною конвоира, который мог с лёгкостью видеть все мои передвижения и докладывать куда надо.
Значит, мне нужно что-то предпринять, чтобы вычислить его, увидеть его физиономию перед тем, как я приступлю к своему плану. Чтобы в нужный момент оторваться от этого конвоира.
С этими мыслями я упал на диван и уснул.
Утром после завтрака, когда Анна Степановна ушла в магазин, я решил действовать. Попробовать сегодня прогуляться по городу — неспеша, вальяжно, выманить своего конвоира, так сказать, на открытое место.
Одевшись, я вышел на улицу. Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой осени, а под ногами шуршали опавшие листья. Сапожника нигде не было видно, поэтому, избавившись от обязательного приветствия и обмена фразами, я повернул направо и спокойно зашагал по улице.
Я шёл, стараясь не выглядеть подозрительно, но краем глаза отмечал прохожих.
Пройдя ещё один дом, я оказался на перекрёстке и решил свернуть за угол этого дома, где налетел на Арсения, идущего мне навстречу.
— Куды прешь? — незлобо окрикнул он, не признав меня.
Потом рассмотрел и спохватился:— А, это ты, Виталий? Не признал, извини. Куды собрался?
Я выдохнул.— Да круг хочу сделать по району. Ноги размять. После болезни ослабли, что ли. А ты-то откуда?
Он показал мне сумку:— Кожу забирал. Для починки. Своя-то кончилась. Ладно, пройдёшься — заходи, поболтаем, — и он чем-то звякнул в сумке.
«Ага, за кожей он ходил», — мысленно улыбнулся я. В ответ кивнул головой и продолжил своё нелёгкое дело в поиске своего конвоира.
Немногочисленные лица прохожих, идущих в моём направлении, всё время менялись. Кто-то улыбался, кто-то хмурился, кто-то спешил по делам. Я запоминал приметы: пальто в клетку, шляпу с лентой, трость в руке. Но никто не повторял мой маршрут, никто не задерживал взгляд дольше обычного. Завершая свой круг по кварталу, я так и не смог вычислить этого товарища.
Я вернулся примерно час спустя, хотел поговорить с Арсением, но его не было. Анна Степановна мела улицу метлой и недовольным, возмущённым тоном доложила, что сапожник пьян как скотина и валяется у себя в прихожей.
Я чуть не рассмеялся, вспомнив звон чего-то у него в сумке, но в ответ на гневную тираду дворничихи сочувственно и с неодобрением поведения Арсения, закивал головой.
За ужином я решил, что мой план по выявлению загадочного конвоира не так уж и плох. Просто я слишком мало времени гулял и в основном по улицам, где преследователь мог в любой момент нырнуть в подъезд дома, если бы заподозрил, что я на него вышел.
Я помешал ложкой щи, вдохнул аромат укропа и задумался. В прошлый раз я расслабился, болтая с Арсением, вот и упустил момент. Нужно подольше бродить и желательно выйти на широкие проспекты, где скрыться будет уже проблематичнее. И почаще оглядываться, но не так, чтобы сразу бросалось в глаза. Скажем, будто я ищу газетный киоск или жду кого-то. А ещё нужно постоянно менять направление движения, петлять, как заяц, чтобы преследователь постоянно ощущал дискомфорт и вынужден был подстраиваться под меня.
«А если он всё равно ускользнёт? — мелькнуло в голове. — Может, взять с собой кого-то? Арсения, например. Арсений заметит подозрительного типа и подаст сигнал?» Я тут же отмёл эту мысль: впутывать сапожника опасно.
Анна Степановна вошла в комнату, поставила на стол чашку с чаем.— Не перетруждайтесь, Виталий Алексеевич, — сказала она, поправив салфетку. — Вы ещё слабы после болезни.
Я кивнул, но про себя усмехнулся: «Слаб, да не настолько».
Перед сном я отточил свой план до мелочей, разложив его по пунктам, как инженерную схему. Маршрут: от нашего дома до проспекта, три круга с разными интервалами. Остановки: каждые пять минут, с поворотом на 180 градусов. Поведение: непринуждённое, но внимательное.
«На этот раз конвоир не скроется от моего взгляда», — твёрдо решил я, гася лампу.
Утром я вышел из дома. Напротив Арсений бурно обсуждал что=то с человеком в длинном кожаном плаще и чёрной шляпе. Тот стоял боком, и лицо его было в тени, но осанка выдавала что-то знакомое . Сердце кольнуло. «Может, этот тип — конвоир?» — мелькнула мысль.
Сапожник увидел меня и поднял руку:— Приветствую, Виталий Алексеевич! Поговорить или на прогулку? Погоди десять минут, сейчас товарищ примерит свой ботинок и я освобожусь.
Я кивнул в ответ, машинально подняв руку, чтобы поправить шляпу. Чёрт. Забыл дома проклятую шляпу. В этот момент незнакомец чуть повернул голову — я успел заметить острый профиль и блеснувшее в тени стекла очков.
Я махнул Арсению в ответ рукой и вернулся в дом. Натянув шляпу, вышел на улицу. Ни Арсения, ни подозрительного типа. Дверь в парадную дома Арсения приоткрыта, из неё доносились приглушённые голоса. Наверное, ушли мерить башмак.
Я секунду постоял, размышляя: ждать или не ждать сапожника? Нет. Потом поговорим о пустяках.
Сейчас важное дело. И я зашагал быстрым шагом, не оборачиваясь, к ближайшему проспекту.
Я уже видел перекрёсток проспекта, как вдруг, вынырнув из какой-то подворотни, в меня на полном ходу влетел шкет. Ударился об меня, как о статую, и приземлился на пятую точку, изумлённо сверкая глазами. Я нахмурился для виду. Ничего не меняется. В будущем так на тебя на пешеходных тротуарах налетают самокатчики, в прошлом — вот такая мелочь.
— Не ушибся? — строгим голосом спросил я, рассматривая пацанёнка.
Грязное, местами в дырах короткое пальтишко, шапка на два размера больше . А ботинки новёхонькие, блестящие, с аккуратной строчкой по краю. Не удивлюсь, если стащил где-нибудь на рынке.
Пацанёнок встал, отряхнулся и оглядел меня с ног до головы. Видимо, я ему не очень понравился, и он презрительно сплюнул на брусчатку.
— Расшибусь, когда напьюсь, — отчебучил он, передразнивая меня.
Во мне начала пробуждаться небольшая ярость от слов и взгляда этого шкета.
Но пацан ещё раз зыркнул на моё пальто — на этот раз с завистью — и вдруг смягчился.
— Забудем, — важно сказал он. — Дядь, дай мне рубль, — потребовал он, протянув грязную ладонь.
Я хотел сунуть руку в карман, но вспомнил, что у меня там шаром покати. Ни копейки.
— Нету, — расстроенно произнёс я.
Шкет ещё раз осмотрел меня.
— Ну ты и жмот! — крикнул он и дал стрекача, ловко лавируя между прохожими.
Я подавил желание догнать его и дать пару оплеух за его неподобающее поведение. Надо же. Никто в жизни меня жмотом не обзывал. Потом я подумал, что и «падлюкой» до Гаврилы меня тоже не обзывали. «Ну и времячко», — подумал я про себя и продолжил свой маршрут.
Когда я появился на проспекте, мне вдруг пришла в голову мысль, что мой, казалось, идеальный план был совсем не идеальным. Прохожих здесь было в стократ больше, чем на узких улочках и Арбате, так что выискивание своего загадочного конвоира могло смело приближаться к нулю. Хоть неделю броди — иголку в сене проще отыскать будет.
Донельзя расстроенный, я всё же попытался придерживаться своего плана. Резко останавливался у какого-нибудь киоска с газетами, делая вид, что рассматриваю витрину. Нагибался, якобы завязывая развязавшийся шнурок, хотя тот был намертво завязан ещё утром. Присаживался на скамейку. Менял не раз направление пути. Один раз даже выпросил у какого-то персонажа газету «Правда» и сел на лавку минут на десять, делая вид, что читаю передовицы о достижениях металлургов.
Всё это время я лихорадочно озирался, пытался запомнить приметы сотен прохожих. Но лица сливались в одно размытое пятно, а детали тут же стирались в памяти, будто кто-то стирал их ластиком.
Ещё два часа таких действий — и всё бестолку. Я на мгновение поддался панике. «Ничего не выйдет», — стучало в висках. Ноги гудели от усталости. Понуро топал уже куда глаза глядят и не мог найти выхода из данной ситуации, хотя мысли бешено ворочались у меня в голове, сталкиваясь, как вагоны на сортировочной станции.