Путь, которого не было

Задержан по собственному желанию

Я зашагал прямо к высоченному милиционеру, нарушая все правила движения, какие только были в СССР в 1950м году.

Дядя Стёпа, увидав меня, даже чуть не выронил свисток изо рта. Его глаза расширились, фуражка чуть сдвинулась набок. Но потом он резко свистнул и замахал мне жезлом, блестящим на солнце, чтобы я убрался с проезжей части.

Но я неуклонно надвигался на него, как Титаник на айсберг. Не скажу, что моё появление на проезжей части вызвало хаос, — так, пару незначительных ругательств от водителей, с уклоном на известный овощ, который куда-то прется, да гудок явно разгневанной «Победы». Но милиционер этого не оценил.

— Вы что делаете, гражданин? — довольно строгим голосом вопросил он, вытирая рукавом пот со лба. — Вы разве не видите, что я вам свистел и махал, чтобы вы дождались своей очереди перехода дороги? Где ваша сознательность, товарищ? Стойте рядом со мной, и как разрешу, продолжите свой путь.

Я удивился и с раскрытом ртом смотрел на него. Этот тип не требовал денег, не орал, что я злостный нарушитель, не тянулся за наручниками. Он взывал к моей сознательности и собирался отпустить. Это не входило в мои планы. Мне нужно было, чтобы он меня задержал. Тогда и выйдет на свет мой таинственный конвоир, который не может допустить, чтобы я вляпался в какую-нибудь историю. Да ещё и с милицией.

Я соображал, как мне поступить. Ещё пара минут и он забудет обо мне. Даже мелькнула постыдная мысль слегка ударить его, но я её тут же пнул от себя. «Этот низкий поступок, Виталик, — сказал я сам себе. — Бить человека. Да и тогда могли начаться не мнимые проблемы, а настоящие. Да и понравился мне этот милиционер. Если они все такие в Советском Союзе, то мы в будущем многое потеряли. Но нужно что-то делать. Хрен с ним, рискну».

— Товарищ милиционер! — начал я, пытаясь перекричать шум машин. — Разрешите обратиться!

Дядя Стёпа на секунду перевёл на меня взгляд, засвистел в свой свисток, поднял руку и, махнув жезлом, остановил поток машин. Пешеходы ринулись через проезжую часть.

— Говорите, гражданин, только не задерживайте, — произнёс он, смотря на меня с лёгким недоумением.

— Я хочу признаться в преступлении, — я внимательно смотрел на спешивших пешеходов, выискивая того, кто не спешит и приближается к нам.

— Простите, что? — не понял дядя Стёпа, нахмурив брови.

— Я час назад украл у бабушки деньги. Пятьсот рублей. Последние. Она сейчас, наверное, плачет, потому что я лишил её средств к существованию.

Милиционер потёр глаз, словно пытаясь осмыслить сказанное.

— Вы украли деньги? — спросил он с таким видом, будто я сказал, что съел динозавра на завтрак. — Зачем? Это же плохой поступок. Идите немедленно и верните деньги.

«Ёлки-палки, — взмолился я про себя. — Да что тут происходит?»

— Но я не хочу их возвращать, — начал я. — Это такая болезнь. Клептомания называется. Но я хочу, чтобы всё было по закону. Задержите меня как злостного преступника.

Я смотрел на его изумлённую физиономию. Он явно обдумывал, как поступить. Наконец он сказал:

— Стойте рядом, никуда не уходите, — и, повернувшись к старинному зданию с колоннами, замахал рукой.

Одна из машин тут же попыталась рвануть с места, но свисток остановил не в меру спешившего автолюбителя. Только сейчас я заметил на противоположной части улицы ещё двух милиционеров. Они увидели, как дядя Стёпа машет им, подобрались и пошли к нам. Один, высокий и суровый, шёл широким шагом, другой, коренастый, чуть отставал, поглядывая по сторонам.

Когда они подошли, мой новый друг снова засвистел, и машины начали движение. К нам так никто и не подошёл, никто не захотел вырвать меня из лап милиции. Я немного заволновался. «Где этот чёртов конвоир?» — мысль ударила, как током.

Тем временем дядя Стёпа поведал двум милиционерам мою историю, и они уставились на меня.

— Это нарушение закона, — назидательно начал первый, поправляя фуражку.

Я лишь вздохнул, начиная уже мыслить, как мне выпутаться из истории, в которую я сам влип. Конвоир так и не появился. И у меня мелькнула запоздалая мысль: а может, и не было никакого конвоира? Может, Петрович просто в своей манере пошутил, а я поверил? Я озяб от этой мысли — не от холода, а от пустоты внутри. А что, если сейчас меня заберут в милицию? Сердце забилось чаще.

— Вы должны проследовать с нами, — тем временем проговорил второй.

Я решил, что настало время отмазываться.

— Простите меня, товарищи милиционеры, — начал я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Я просто пошутил. Настроение у меня сегодня такое — разыгрывать всех. Никаких денег я ни у кого не крал. Я самый законопослушный гражданин Советского Союза.

Все трое уставились на меня, словно я ожившая восковая фигура из музея мадам Тюссо.

— То есть как, пошутили? — спросил один из них.

— Ну как? — начал я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Шёл, смотрю, товарищ милиционер регулирует движение. Подумал, что работа у него тяжёлая, нервная. Думаю, подойду, пошучу, настроение ему подниму. Ведь на общее благое дело служит товарищ. Что делать, если мои шутки с детства никому не нравятся — я сделал унылое лицо для пущей убедительности, опустил плечи и вздохнул.

Ребята переглянулись, но никто из них не улыбнулся. Однако лица стали помягче, это да. Похоже, я их начал убеждать в своём легкомыслии и отсутствии чувства юмора.

— У меня и денег-то с собой нету, — попытался я для верности доказать свою версию. — Сейчас при вас карманы выверну, и сами убедитесь.

Милиционеры совсем расслабились, окончательно убедившись, что перед ними странная фигура, конечно, но не преступник. Один даже слегка улыбнулся, а другой кивнул, будто говоря: «Ну, ладно, шутник».

Я сунул руки в карманы пальто, зная, что там только пустота. Левая рука сразу же уткнулась в дно кармана, а вот правая Правая нащупала какойто предмет. Он был холодный, чуть шершавый, с жёсткими углами. Явно не носовой платок. Я застыл, глядя на милиционеров. Доставать или нет? Сердце провалилось кудато в живот, дыхание перехватило. Но, пересилив себя, я достал руку из кармана.

Это был бумажник. Конечно же, не мой. У меня отродясь бумажника не было, тем более здесь, в 50е годы. И сегодня утром его в кармане не было. Я стоял и тупил, не зная, что делать дальше.

Милиционеры не проявили никакого удивления или настороженности при виде бумажника. Я чуть успокоился. Ну да, есть у человека бумажник и что теперь? Проблема моя была в том, что я сказал ранее, что у меня нет с собой денег. Если в этом клятом, непонятно откуда взявшемся в моём кармане бумажнике есть деньги, то получается, я соврал.

Пытаясь найти мысленно выход, я не спеша начал открывать бумажник. Так, если в бумажнике и есть энное количество денег, то можно выкрутиться, сказав, что я имел в виду, что именно пятисот рублей нету, а не вообще. Плохо будет, если там есть деньги и их больше озвученной суммы. Тогда сложно будет выкрутиться. А если нет, то вообще и проблем нет.

Я открыл бумажник. Ну как же без проблем? Деньги были. Я стоял молча, боясь достать их и пересчитать. Ладони стали влажными, в горле пересохло.

Мне пришёл на помощь один из милиционеров. Он взял у меня из рук бумажник, увидел купюры и напрягся. Молча показал деньги двум другим, достал их и начал считать.

— Пятьсот рублей, — окончил он счёт.

Я словно провалился под землю. Что это? Шутка какая-то дикая? Моя выдуманная цифра из моей выдуманной истории перекочевала в бумажник, который каким-то образом перекочевал в карман моего пальто?

Не думая, я рванул в сторону, пытаясь скрыться от милиции. Но судьба не благоволила мне. Меня тут же сшибла проезжающая мимо легковушка. Сшибла, конечно, это я сильно выразился, ибо скорость у неё была не выше скорости моего бега, но я всё равно кубарем покатился по проезжей части. Асфальт царапнул ладони, в нос ударил запах бензина.

Минута — и меня подняли, завернув руки за спину.

— Вы задержаны, гражданин, — произнёс один из милиционеров, резко дёргая меня за плечо.

Я понуро повесил голову. В моих мыслях ещё билась надежда, что сейчас появится мой конвоир и всё решит. Но никто не появился, и меня повели в неизвестном мне направлении.

Меня вели прямо по тротуару. Прохожие с интересом косились в нашу сторону, многие задавали вопросы.

— Спокойно, граждане, — неизменно отвечали бравые милиционеры. — Разберёмся.

— Шпиона, наверное, ведут, — проговорил какой-то тип в толпе, поправляя шляпу.

— Да какой это шпион? — возразила старушка, оглядывая меня с головы до ног. — Забулдыга напился.

— Граждане, расступитесь, — вещал милиционер, слегка отталкивая любопытных. — Дайте дорогу.

Руки милиционеров сжимали мои локти жёстко, но без жестокости. В горле пересохло, а ладони стали влажными, несмотря на прохладный ветер. Я чувствовал, как капли пота стекают по спине под рубашкой.

Мне хотелось вырваться из их крепких рук и бежать, не оглядываясь — туда, откуда я совсем ещё недавно хотел бежать куда глаза глядят. На Лубянку. Мой друг подполковник точно бы меня в обиду не дал. Я проклинал себя за своё самомнение и свою легкомысленность, попутно всё же ругая Петровича с его конвоиром, которого я в глаза не видел.

И вот что сейчас делать? Сейчас с меня снимут показания, сложат мой рассказ и найденную сумму денег и отправят в камеру. Может, прямо им сказать, что я Сталин? Да нет, вряд ли поверят. Или решат, что я сумасшедший.

«Ну и натворил я дел, — подумал я. — Виталий Алексеевич, ты хотел привлечь внимание. Ты его привлёк.!

Что говорить на допросе? Всю правду рассказать? Или?.. Я крепко задумался над моей мыслью, чувствуя, как пальцы милиционеров сжимают мой локоть.

Нужно убедить их позвонить на Лубянку. Да, Петрович будет потом недоволен, будет потом подкалывать меня, но важнее всего сейчас — свобода. Без неё я не попаду домой.

Мне стало нехорошо от следующих мыслей: а будет ли свобода, если Петрович даже вызволит меня из милиции? Вдруг понаставит вокруг меня охрану, что я даже в душ под присмотром ходить буду? Он может. Нет, Виталий Алексеевич, нужно сначала попытаться самому выкарабкаться. Подполковник — мой козырь в рукаве. А козырём ходит сразу несподручно. Что у милиции на меня есть? Мой придурковатый рассказ о моём мнимом преступлении? Никакой ведь бабки не существует, у которой я якобы стащил деньги. Пойду в отказ. Скажу, что всё придумал. Главное, чтоб нос не трогали.

Идя сквозь толпу, я вдруг заметил сорванца. Того самого, который меня жмотом обозвал. Он внимательно посмотрел на меня, вне всякого сомнения узнал и неожиданно пошёл вслед за нами. До самого отделения милиции он шёл, по пути распрашивая прохожих, за что меня взяли.

Краем уха я вдруг услышал реальную версию: что я стащил у какой-то старушки пятьсот рублей, и она сейчас лежит при смерти. Видимо, дядя Стёпа, оставшийся на своём посту, удовлетворил любопытство прохожих, и молва о грабителе бабулек разлетелась по Москве раньше, чем меня доставили до отделения милиции.

Когда меня поднимали по ступенькам крыльца в отделение я бросил взгляд на этого шкета. Он посмотрел на меня и неожиданно кивнул мне.

И вдруг я подумал - а может он и есть тот самый конвоир?

Кошелёк или свобода?

Уже два битых часа я торчал в отделении, отвечая на одни и те же вопросы, от которых уже звенело в ушах. Стул под мной скрипел на каждый поворот, будто намекал: «Кончай этот цирк». Ребята настаивали, что я ограбил какую-то бабулю, а я неизменно отвечал, что бабуля, деньги и ограбление — это плод моей бурной фантазии и не более того.

В начале я боялся, что когда милиционеры откроют мой паспорт и прочитают фамилию, то будут ржать в голосину. Но они даже ухом не повели, увидев в паспорте «Скоморох». Или они были намного тактичнее ребят с Лубянки, или просто не знали, что означает сие слово.

Только один, с залысинами и усталыми глазами, поинтересовался:— Немец, что ль?Я спросил, почему он решил, что я сразу немец, и провёл ему краткий ликбез по немецким фамилиям — с примерами, ударениями и кратким экскурсом в историю. Милиционер слушал внимательно, чуть склонив голову, даже рот приоткрыл. Я даже подумал, что он сейчас достанет ручку и начнёт делать конспект. Но он в конце ответил, что всё равно моя фамилия похожа на фрицевскую. И только после этого ребята приступили к допросу.

Я уже чётко осознавал, что ничего у них на меня нет, и мысленно праздновал победу. За неимением улик им придётся меня отпустить. В этот момент дверь скрипнула, и вошёл майор представительного вида, отдалённо похожий на Будённого: усы, широкий нос, взгляд цепкий. Он спросил, как идут дела, на что милиционеры почти хором ответили, что всё на том же месте.

Я смотрел на майора и думал: «Почему в какое заведение я ни попаду, везде мною занимаются майоры? Если и этот майор — Петрович, — подумал я, — это будет хохма».— Я майор Савелий Петрович — начал майор.И я покатился со смеху. Громко, неудержимо, до слёз.

Все смотрели на меня как на балаганного шута. Майор побагровел, его усы чуть приподнялись от негодования.— Что здесь смешного, гражданин Скоморох? — спросил он жёстко. — Это оскорбление или как вас понимать?Я тут же взял себя в руки, вытер выступившие слёзы и заверил оскорбившегося майора, что никоим образом не хочу обидеть его ранимую натуру. Майор ничего не понял из моего объяснения, но уловил миролюбивый тон, каким оно было произнесено, и слегка расслабился.

— Ладно, ребята, — сказал он милиционерам, — надо взять с него подписку и сопроводить до дома. Опросить жильцов, соседей.

Я выдохнул. Выкарабкался сам. В груди разливалась лёгкая эйфория, будто я только что выиграл партию в шахматы у гроссмейстера. Но тут в дверь заглянул ещё один милиционер — молодой, с веснушками и виноватым взглядом — и сказал:— Товарищ майор, тут одна гражданка Вам следует её выслушать.

Майор кивнул в ответ и сказал милиционерам готовить для меня подписку. Потом он вышел вслед за посыльным, бросив на меня короткий взгляд.

Я уже подписывал бумагу в месте, которое мне услужливо показал милиционер. Но не успел я вывести последнюю завитушку подписи, как дверь с грохотом распахнулась, и вошёл майор. За ним виднелась какая-то старушка в модном (наверняка модном в то время) пальто, шапочке с вуалью и с крюкастой тростью, способной дотянуться до меня от двери. От неё пахло нафталином и старыми духами — терпко, удушливо.

Я лишь мельком глянул на них и продолжил выводить размашистую подпись под документом свободы. Но следующие слова майора ударили мне под дых.

— Отставить, — произнёс он . — Заберите у него пока подписку.

Милиционер аккуратно, почти виновато вытащил бумагу из-под ручки, и я недоуменно обернулся к майору.

— Посмотрите, гражданка, — между тем произнёс майор, делая шаг в сторону, чтобы бабушка могла лучше разглядеть меня. — Вы узнаете этого человека?

Бабулька приподняла вуаль — медленно, театрально — и уставилась на меня хитрющим колющим взглядом, будто примериваясь, куда бы ужалить побольнее. Я молча таращился на неё, не вкупая, что происходит. Что-то было в её лице, в её наглом взгляде странное — какой-то холодный расчёт, будто она репетировала эту сцену. Это мне совсем не понравилось.

Наконец она хмыкнула, поправила вуаль дрожащей рукой и повернулась к майору:

— Ну что, гражданка Тимофеева, узнаете? — повторил он свой вопрос.

— Узнаю, а как же, — зашипела она голосом змеюки, и её глаза блеснули недобрым огнём. — Этот, этот подлец ограбил меня сегодня. Прямо на улице выхватил кошелёк. А там деньги. Пятьсот рублей.

Я потерял дар речи.

Майор кивнул одному из милиционеров, и тот положил на стол кошелёк, который был у меня в кармане.

— Ваш, бабушка? — спросил он.

— Мой, мой, внучек, — мерзко скрипя голосом, ответила она, прищурившись. — И ведь понимаете среди белого дня. Прямо на глазах у людей, а никто и не вступился.

Я наконец обрёл речь:— Вы лжёте! — выкрикнул я.

— Тише, — рявкнул майор, и его взгляд, тяжёлый и холодный, заставил меня осечься.

— Ах, ты скотина этакая! — взвизгнула бабка, и никто не успел остановить её, как она огрела меня своей тростью по спине.

— Грабитель, бесстыдник! — шипела она, размахивая тростью, будто собиралась ударить ещё раз.

Я понимал, что дело начинает принимать скверный для меня поворот.

— Это подстава какая-то, — начал я, признаюсь, дрожащим от волнения голосом. — Я никого не грабил. Никого!

Все смотрели на меня — милиционеры переглядывались, майор хмурился, а бабушка торжествующе улыбалась. И я видел, что мне теперь никто не верит. Её слова уже легли в их сознание, как готовая истина.

Бабка пыхнула глазами — в них сверкала какая-то злобная радость — и, повернувшись к майору, сказала:

— Я могу доказать, что кошелёк мой, — заявила наглым тоном она, и в голосе её звучала уверенность человека, который знает, что победа уже в руках.

— Как? — участливо поинтересовался тот.

— Там на внутреннем подкладе нитками прошито ТМИ. Тимофеева Мария Ивановна, — ответила она, победно вскинув подбородок.

Милиционер заглянул в кошелёк — его пальцы ловко отогнули подкладку, он присмотрелся и кивнул.

«Попадос», — подумал я, и эта мысль ударила в голову, как молот.

Меня сопроводили в камеру. Сложно было назвать это камерой — так, душная клетушка для бабуинов. Причём в ней могло поместиться не более одного этого вида. Холодный металл решётки царапал плечо, а на полу темнели пятна, будто кто-то недавно проливал здесь не воду.

Майор стоял по ту сторону решётки, его усы топорщились, когда он смотрел на меня, как бык на красную тряпку.

— Ну что, — торжествующим голосом победителя упорного чемпионата по шашкам в классе «Чапаев», спросил он, — сразу подпишешь чистосердечное или будешь с сыскарями объясняться? Кто твой подельник или один работаешь?

Мне уже до чёртиков всё это надоело постоянные допросы, побои, 1950й год, и я решился.

— Майор, — сказал я чётко и твёрдо, — позвони на Лубянку.

— Ну, уж сразу туда? — хохотнул псевдо-будённый. Смех его прозвучал слишком громко, слишком нарочито — будто он пытался скрыть секундное замешательство. — Давай лучше ещё выше позвоним, а?

— Майор, — устало повторил я — позвони на Лубянку. Попроси к телефону Якова Петровича

— Подельник твой? — улыбнулся он, но улыбка вышла натянутой, а взгляд на мгновение скользнул в сторону.

— Гладышева. Скажи: Скоморох у тебя в отделении. За мной приедут.

Тот лишь махнул рукой.

— Завтра за тобой сыскари приедут, — и зашагал прочь.

Я сидел на корточках, ноги уже начали затекать, но распрямить их было возможно только в одном случае — если тебе лет семь. Мне нужно было убедить кого-то набрать номер Лубянки. Но милиционеры игнорировали эту часть своего отделения, а я пока решил воздержаться от призывных воплей.

Я решил дождаться, пока свалит домой майор, а потом уже запугать какогонибудь служивого своими связями с Лубянкой. «Но что делать, если они не купятся на это?» — задал я себе запоздалый вопрос.

Хрен его знает, сколько прошло времени, но в коридоре зажглись лампы, а мне принесли кружку воды и чашку каши. Милиционер, который проверял кошелёк, поставил сей ужин на пол через решётку, посмотрел на меня и вдруг заговорщицки подмигнул мне.

— Скоро майор уйдёт, решим твой вопрос, — прошептал он и сгинул так быстро, что мне показалось, что его и не было тут. Но каша на полу говорила об обратном. Не скажу, кстати, что она была плохой. Во всяком случае, я её уплел за пару минут, хотя от переживаний не страдал от голода.

Время тянулось, гул голосов постепенно затихал. Вот уже и тишина повисла в отделении.

К решётке подошёл тот самый милиционер и проговорил вполголоса:

— К вам посетитель.

Сердце у меня забилось чаще. Я почему-то решил, что это или Петрович, или он кого-то отправил за мной. В голове мелькнула слабая надежда: может, всё-таки выручат?

Милиционер отошёл в сторону, а к решётке подошёл неизвестный мне тип. Он мне с ходу не понравился. Тонкие усики, тощая бородка, улыбка маньяка, будто спрашивающая вас с вежливостью: «Вам в первую очередь что отрезать? Мы идём на поводу желаний своих клиентов».

— Кто вы? — буркнул я.

Этот тип имел такое же отношение к Лубянке, как я к полётам в космос. В его облике не было ни намёка на связь с теми кругами, на которые я рассчитывал.

Он хихикнул. Этот звук резанул по ушам, как если бы он ногтем провёл по чистому стеклу.

— Я тот, кто может тебя вытащить отсюда, — прошептал он. — Но

Тут меня словно обухом огрело. Я всё понял.

— Но? — усмехнулся я. — Это сколько?

Тип улыбнулся. Сейчас он был похож на козла, идущего пощипать траву, самодовольный, уверенный, будто уже положил деньги в карман.

— Четыре тысячи, — сказал он. — Это немного, поверь мне. Плюс — я не жмот. Просто не один.

«Милиционер в доле», — понял я, а вслух спросил:

— Ты что, думаешь, у меня при себе такие деньжищи? Да если бы они были, я бы их не в камере считал.

— Нет. Но через полчаса после того, как я уйду, тебя проведут к телефону. Ты позвонишь. Потом тебе продиктуют адрес, куда должны принести деньги. Я забираю деньги — ты свободен. Завтра утром приходит бабуля и заявляет, что ошиблась, что это не ты стащил кошель с деньгами.

- Да ладно? А ничего, что там на подкладе кошелька ее инициалы?

- Ее что? - изумился тип.

- Ее фамилия, имя, отчество...

- Кошелек подменим, - понял тип. - Там вместо "М" будет стоять "Н". Милиционер скажет, что мельком взглянул и ошибся. И - все. Свобода.

Я смотрел на него, качая головой. Что, на это реально кто-то покупается?

— Ну да, — у меня аж голос поменялся. — Хрена ты задвинул. Тебе принесут деньги, ты их берёшь, пропадаешь, кошелек никто не меняет, милиционер молчит, а я тут торчу дальше. Ну ты и ухарь. Иди гуляй. Ищи дураков!

Тип в изумлении замер, его улыбка дрогнула. Он явно не ожидал отказа — привык, что люди сдаются сразу. Секунду он молчал, пытаясь сохранить самообладание, потом зло прошипел:

— Ты в тюрьму захотел?

Я пожал плечами.

— Нет. Но с чего мне верить тебе? Такой вариант не канает. Я не стану платить за воздух.

— Что? — не понял тип, его лицо покраснело от раздражения. Сейчас он напоминал мне синьора Помидора.

— Я говорю, что на таких условиях не видать тебе четырёх тысяч. Мне нужны гарантии, а у тебя их нет. И пока их не будет, можешь идти куда шёл.

Теперь он выглядел растерянным. Его план, который наверняка срабатывал не раз, дал трещину, и он не знал, как это исправить.

— Тогда — неуверенным тоном начал он, потирая подбородок и избегая моего взгляда.

— Только один вариант меня устроит, — я постарался, чтобы мой тон был непоколебимым. — Я звоню, вы при мне меняете кошелёк, а старый отдаёте мне. Я при вас его сжигаю к чертям собачьим.

— Ага, — прохрипел понимающе типарь. — А в это время никто деньги не приносит. Ух, жулик, — выдал он мне.

— Тогда мой человек приходит прямо сюда, и в кабинете мы проворачиваем сделку, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Это моё последнее слово.

Тип глянул на меня со злобой, что-то прохрипел и исчез.

«У них тут развод неосторожных граждан налажен с размахом, — подумал я. — Интересно, майор в курсе или в доле? И если в доле, то насколько глубоко?»

Тип появился через пять минут. В глазах его читалась какая-то новая решимость.

— Договорились, — прошептал он, стараясь не встречаться со мной взглядом. — Скоро за тобой придут. Звонишь и говоришь везти деньги сюда. Историю мы уже придумали: якобы твой родственник приехал тебя повидать.

И он снова исчез, как призрак в тумане, оставив после себя лишь слабый запах дешёвого одеколона и ощущение, что игра только начинается.

Советский Джеймс Бонд и прочие неприятности

Через час появился тот самый милиционер, открыл решётку и махнул головой следовать за ним. Всё это он проделал молча, словно он не милиционер, а советский Джеймс Бонд из 50-х. Я тоже прикинулся шпионом из дешёвого боевика: коротко, многозначительно кивнул, дескать, понял, брат, идём. Но он, похоже,тайного языка шпионов не знал, поэтому вытаращился на меня.

— Идёмте, — выдохнул я, стараясь скрыть усмешку.