Агенство полосатых маскеров. Золотой компас и ключ
Помните: вы знаете, что случилось с вашим предшественником.»
Вивиан снова перечитала эти строки несколько раз. «Ваш предшественник». Значит, это происходит не впервые. Предыдущий директор тоже был связан с этими людьми. И он, судя по всему, не смог выполнить их требования.
Она аккуратно сложила письмо и положила его обратно в конверт. Затем она сняла со своего пальца кольцо и приложила его к сургучной печати — так, чтобы сделать точный оттиск. Она не знала, пригодится ли это, но она умела быть готовой ко всему.
Когда ящик был заперт и всё встало на свои места, Вивиан отошла от стола и подошла к окну. Она стояла, глядя на улицу, где шёл дождь, и её мысли возвращались к тому символу. Ключ и перо. Что он означал? Кто стоял за ним? И почему она чувствовала, что это не просто случайный рисунок, а знак, который меняет всё?
Она провела ладонью по стеклу, оставляя на нём влажный след, и прошептала:
— Кто же вы, таинственный поверенный? И что вы ищете в подвалах этого музея?
Но ответа не было. Только дождь барабанил по стеклу, и где-то вдалеке гудок паровоза пронзил тишину.
Она вышла из кабинета, закрыв за собой дверь, и остановилась в коридоре, ожидая, пока её сердце успокоится. Она нашла то, что искала. Но теперь у неё было больше вопросов, чем ответов.
---
Когда Ремингтон вернулся в штаб и увидел Вивиан, он сразу понял, что она нашла что-то важное. Она стояла у стола, молча и сосредоточенно, и в её руке был листок бумаги, она набросала на нём символ, который видела на печати.
— Я знаю этот знак, — сказала она, поднимая глаза на Ремингтона. — Я видела его раньше.
— Где? — спросил он, подходя ближе.
— В театре. Три года назад. Пьеса называлась «Тени под городом». Там была сцена, где появлялся Хранитель, и на его мантии был вышит этот символ. Я тогда подумала, что это просто придумка художника. Но сейчас я уверена, что он срисовал его с настоящего источника.
— С какого источника? — спросила Люсиль, подходя ближе.
— Я не знаю, — ответила Вивиан. — Но я могу найти того художника. Он живёт в Мидтауне, я знаю его адрес. Он работал в театре много лет. Если кто-то знает, откуда взялся этот символ, то это он.
Ремингтон взял набросок и долго смотрел на него. Ключ и перо. Простой, элегантный, но в то же время многозначительный символ. Он видел его в первый раз, но чувствовал, что он неслучаен. Что за ним стоит что-то древнее.
— Вивиан, — сказал он, поднимая глаза. — Это может быть ключом ко всему. Мы должны найти этого художника. И мы должны узнать, что он знает.
— Я займусь этим завтра утром, — сказала Вивиан. — Но сначала я хочу кое-что проверить.
— Что?
— Архив театра. Может быть, у них сохранились старые эскизы костюмов. Или хотя бы записи о том, кто заказывал эту пьесу.
Ремингтон кивнул.
— Отлично. А я пока займусь Георгом. Мы должны понять, где он находится и что он делает.
— А я, — сказала Люсиль, — могу проверить, не выходил ли Георг снова ночью.
— Делайте, — сказал Ремингтон. — Мы на правильном пути. Я чувствую это.
---
Примечание Ремингтона:
«Вивиан нашла то, что может стать решающей уликой. Символ «Ключ и Перо» — это не просто случайный рисунок. Это эмблема, возможно, целой организации. Организации, которая действует в тени и имеет доступ к самым высоким кабинетам. Мы должны выяснить, кто они, и что они ищут под землёй. Потому что если они найдут это раньше нас, мы можем уже ничего не успеть.»
---
Вивиан ушла в свою комнату, чтобы подготовиться к завтрашнему походу в архив театра. Она стояла у зеркала, снимая макияж, и смотрела на своё отражение. Ей казалось, что она смотрит на актрису, которая играет роль в спектакле, где все маски скоро должны упасть.
— Тени под городом, — прошептала она. — Если бы ты знал, как близко ты был к правде, старый драматург.
---
В театре «Сильвана», где когда-то играли пьесу о тайных обществах, старый осветитель-барсук сидел в своей каморке и курил трубку. Он работал здесь уже сорок лет и видел много спектаклей, но этот, «Тени под городом», он запомнил особенно. Потому что в тот год, когда ставили эту пьесу, он видел странного посетителя, который приходил на все репетиции и сидел в глубине зала, ни с кем не разговаривая. Этот посетитель был одет в дорогое пальто, и на его лацкане была приколота булавка с тем символом — ключ и перо.
Барсук тогда подумал, что это какой-то критик или спонсор. Но когда пьеса была закрыта после десятого представления, этот посетитель больше не появлялся. А потом, через несколько месяцев, барсук увидел на старой афише тот же символ, нарисованный на полях, и понял, что это была не просто пьеса, а что-то большее.
Он никогда никому не рассказывал об этом. Но сейчас, когда он услышал от младшего осветителя, что в городе появились детективы, которые ищут ответы, он подумал: может быть, пришло время заговорить?
Он выключил свет и вышел из своей каморки, направляясь к выходу. И шёл он не домой, он шёл на Бейкер-стрит, 221B, где горел свет в окнах.
---
Ремингтон вернулся в музей ближе к вечеру, когда солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи, уже начал угасать, и в коридорах зажглись газовые рожки. Он не предупредил о своём приходе. Он просто вошёл через главный вход, поднялся по лестнице, прошёл мимо удивлённого швейцара и направился прямо в кабинет директора. Это был его метод, не оставлять времени на подготовку, на новые лжи и притворство. Если ты хочешь увидеть правду, ты должен застать человека врасплох.
Дверь кабинета была приоткрыта, и он толкнул её без стука. Кроп сидел за столом, склонившись над бумагами, и при появлении Ремингтона вздрогнул так сильно, что чернильница на столе качнулась, грозя опрокинуться. Он поднял глаза, и в них снова мелькнул тот же страх, но на этот раз к нему примешалась обречённость. Обречённость того, кто знает, что спектакль окончен.
— Мистер Тьюз, — выдавил он, и голос его предательски дрогнул. — Я я не ждал вас так поздно. Уже почти восемь часов. Музей закрыт.
— Я знаю, — сказал Ремингтон, закрывая за собой дверь. — Поэтому я и пришёл. Нам нужно поговорить, директор. И на этот раз — без уверток.
Он подошёл к столу и сел напротив Кропа, не спрашивая разрешения. Свет газовой лампы падал на его лицо, высвечивая спокойные глаза и лёгкую, почти незаметную улыбку, которая, однако, не касалась уголков губ. Он положил на стол несколько предметов. Конверт с печатью «Ключ и Перо», который принесла Вивиан, лист бумаги с наброском символа и закладку из книги с картой подземелий.
Кроп смотрел на это так, будто перед ним лежали его собственные смертные приговоры. Его клюв мелко дрожал, и он попытался что-то сказать, но слова застревали в горле.
— Директор, — сказал Ремингтон спокойно, — я знаю о вашей переписке. Я знаю, что вы получаете письма без обратного адреса, которые угрожают вам и вашей семье. Я знаю, что кто-то требует от вас доступ к старым планам и, возможно, к другим документам. Я знаю, что вы боитесь, и я понимаю этот страх. Но я должен просить вас об одном, перестаньте лгать.
Кроп закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым, и он судорожно сжал платок в лапах, комкая его в узел. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, почти неразборчиво, будто он говорит сам с собой.
— Я не хотел — прошептал он. — Я не хотел никого впутывать. Я думал, что смогу справиться сам. Я думал, что если я буду делать то, что они просят, они оставят меня в покое. Но они не оставляют. Они требуют всё больше и больше.
Ремингтон не перебивал. Он ждал.
— Всё началось месяц назад, — продолжал Кроп, открывая глаза и глядя в одну точку на стене. — Я получил первое письмо. В нём говорилось, что они знают о моём прошлом. О том, что я делал в молодости. О контрабанде. О том, как я помогал провозить контрабандный товар через доки. Я был молод, глуп и беден, но я не думал, что об этом кто-то узнает.
Он замолчал и глубоко вздохнул, будто собираясь с силами.
— Они сказали, что если я не буду сотрудничать, они расскажут всё моей дочери. И городской управе. И газетам. Они сказали, что я потеряю всё. Свою работу, репутацию и семью. Я не мог позволить этому случиться. Я согласился.
— Что они требовали? — спросил Ремингтон.
— Сначала просто информацию. Схемы музея. Расписание охраны. Карты подвалов. Всё, что у меня было. Я думал, что это просто ограбление, кто-то хотел украсть что-то из коллекции. Но потом они попросили меня нарисовать карту подземных ходов под музеем. И тогда я понял, что это не просто кража.
— Что именно они искали?
— Не знаю, — покачал головой Кроп. — Они не говорили. Они просто требовали, чтобы я копировал старые чертежи и отправлял им по почте. А потом, неделю назад, я получил ещё одно письмо. Самое страшное.
Он дрожащей лапой потянулся к ящику стола и открыл его. Он вытащил конверт, который Вивиан уже видела, и положил его на стол перед Ремингтоном. Символ «Ключ и Перо» был чётко виден на сургучной печати, и Ремингтон заметил, как Кроп вздрогнул, когда его глаза коснулись этого изображения.
Ремингтон взял конверт и открыл его. Внутри лежал лист бумаги, исписанный тем же тёмно-синими чернилами:
«Директору Кропу.
Вы должны передать нам копию карты, которая находится внутри Золотого компаса. Это необходимо для завершения нашего проекта. Если вы откажетесь или не сможете, мы будем вынуждены применить другие меры.
Помните: ваша дочь живёт на Гленмор-стрит, 14. Она ходит в парк по вечерам. С ней случаются несчастные случаи.
А.Б.»
— А.Б., — прочитал Ремингтон вслух. — Вы знаете, что означают эти инициалы?
— Нет! — почти выкрикнул Кроп. — Клянусь, я не знаю! Я никогда не видел того, кто подписывает эти письма! Они приходят с общей почты, без обратного адреса! Я просто я просто делаю то, что они говорят!
Ремингтон посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Он видел перед собой не преступника, а загнанного в угол филина, который отчаянно пытается спасти то, что осталось от его жизни.
— Директор, — сказал он мягко, — вы пытались выполнить это требование?
— Да, — выдавил Кроп. — Я пытался. Я пришёл в музей в тот вечер, в восемь часов, как и сказал вам. Я хотел снять копию карты из компаса. Но когда я подошёл к витрине, его уже не было. Кто-то украл его до меня.
— И вы не сообщили об этом?
— Я не мог! — в отчаянии воскликнул Кроп, ударяя лапой по столу так, что чернильница подпрыгнула и опрокинулась, разливая чернила по бумагам. — Если бы я сказал полиции, что компас пропал до того, как я успел выполнить их требование, они бы начали задавать вопросы! Они бы нашли письма! Они бы узнали о моём прошлом! Я хотел сказать вам! Я хотел признаться! Но я боялся, что вы не поймёте! Что вы подумаете, что я — часть этого!
— Я так не думаю, — сказал Ремингтон. — Я вижу перед собой филина, который запуган и загнан в угол. Но вы должны понять одну вещь. Тот, кто стоит за этими письмами, не остановится на компасе. Если они получат карту, они потребуют ещё что-то. И это будет продолжаться до тех пор, пока вы не потеряете всё, или пока кто-то не остановит их.
Кроп поднял на него глаза, полные отчаяния и надежды, смешанных в странном коктейле.
— Вы думаете, вы можете их остановить? — спросил он хрипло.
— Я думаю, что мы можем попытаться, — ответил Ремингтон. — Но для этого мне нужно знать всё, что вы знаете. Каждое письмо, каждое требование, каждое имя или упоминание, которое вы запомнили. Даже самые незначительные детали.
Кроп замолчал. Он сидел неподвижно, глядя на свои лапы, на которых были чернильные пятна, и, казалось, что он провалился в какие-то свои мысли. Наконец он заговорил, и его голос звучал глухо, как из-под земли:
— Есть ещё кое-что, — сказал он. — Не знаю, важно ли это, но я должен сказать. На прошлой неделе я видел Георга. Он стоял у входа в подвал, и он говорил с кем-то. Я не видел, с кем, но я слышал имя. Он назвал его «поверенный». Потом он сказал: «Я сделаю всё, как вы просите. Только защитите мою семью».
Ремингтон нахмурился. Семья Георга? Он не знал, что у крота есть семья. В его досье было сказано только то, что он одинокий таксидермист, живущий в музейной мастерской. Если у него есть семья, и кто-то угрожает ей, это объясняло бы его послушание.
— Вы уверены, что это был Георг? — спросил Ремингтон.
— Я никогда не путаю голоса, — сказал Кроп. — Я филин, я слышу всё. И это был он. И тот, с кем он говорил, был был вороной.
— Вороной?
— Да. Я видел только силуэт, но я знаю, что это была ворона. Она стояла в тени, но я видел её клюв, когда она поворачивалась. И на её лацкане была булавка, с ключом и пером.
Ремингтон поднялся и прошёлся по кабинету. Всё складывалось в картину, но она всё ещё была неполной. Посредник — ворона. Символ «Ключ и Перо». Инициалы «А.Б.». Георг и директор — оба жертвы шантажа. Но кто стоит за всем этим? Кто такой «А.Б.»? И что это за «проект», для которого нужен компас?
— Директор, — сказал он, поворачиваясь к Кропу, — вы должны мне кое-что пообещать.
— Всё, что угодно, — прошептал Кроп.
— Вы не будете никому говорить о том, что мы знаем. Ни Георгу, ни смотрителю, ни кому-либо ещё. Если посредник узнает, что мы вышли на след, он может замести все концы. И тогда нам будет гораздо сложнее найти его.
— Я буду молчать, — кивнул Кроп. — Клянусь своей жизнью.
— Хорошо, — сказал Ремингтон. — И ещё одно. Когда вы получите следующее письмо — а вы его получите, — вы не будете отвечать на него. Вы передадите его мне. Не вскрывая и не читая. Просто передадите. Мы должны понять, откуда приходят эти письма, и кто их отправляет.
— Я сделаю так, — ответил Кроп. — Я передам вам всё.
Ремингтон подошёл к двери и остановился, обернувшись в последний раз.
— Директор, — сказал он, — вы сделали правильный выбор, решив довериться мне. Я не подведу вас.
И он вышел из кабинета, оставляя Кропа одного в полумраке, где всё ещё пахло разлитыми чернилами и страхом.
---
Ремингтон шёл по коридору музея и чувствовал, как внутри него нарастает напряжение. Он узнал многое, но это знание только увеличивало количество вопросов. А.Б. Кто это? И почему символ «Ключ и Перо» появляется везде, куда ни кинь взгляд? Он должен был найти ответы на эти вопросы, и чем быстрее, тем лучше.
Он вышел из музея в вечернюю сырость, и дождь снова начал моросить, холодный и мелкий. Он поднял воротник пальто и направился к экипажу, который ждал у входа. Люсиль уже сидела внутри, и он молча поднялся к ней.
— Он сломался? — спросила она тихо.
— Да, — ответил Ремингтон. — Он сказал всё, что знал. Но это не всё. Мы должны найти посредника. Мы должны выяснить, кто стоит за этими письмами. И мы должны сделать это до того, как они нанесут следующий удар.
Экипаж тронулся с места, увозя их в ночь, а за окном снова пронеслась тень, силуэт вороны, которая стояла под газовым фонарём и смотрела вслед уезжающему экипажу. Она стояла неподвижно, как статуя, и когда экипаж скрылся за поворотом, она развернулась и ушла в тень, исчезнув так же бесшумно, как появилась.
---
Примечание Ремингтона:
«Директор Кроп назвал имя — А.Б. Я не знаю, кто это, но я знаю, что эти инициалы будут ключом к разгадке. Они появятся ещё не раз, я уверен в этом. И когда они появятся снова, я уже буду готов.»
---
В этот момент, в штаб-квартире Агентства, на столе у Ремингтона лежал ещё один конверт, который принёс почтальон всего час назад. На нём не было обратного адреса, но в углу была нарисована маленькая печать, переплетённые ключ и перо. И когда Ремингтон вернётся и откроет его, он найдёт внутри всего одну строчку:
«Вы близко. Но будете ли вы готовы к тому, что найдёте? — А.Б.»
---
На углу Бейкер-стрит и Гленморской набережной, под моросящим дождём, стоял старый газетчик-воробей и продавал вечерние выпуски. Он видел, как экипаж остановился у штаб-квартиры Агентства, и как из него вышел высокий енот с пенсне. Он видел, как тот направился к двери, и как за ним, бесшумно, как тень, скользнула молодая енотиха. Он видел это, но ничего не сказал. Потому что старый воробей знал: те, кто задаёт слишком много вопросов, часто становятся частью истории, которую никто не хочет рассказывать.
Он завернулся в свой промокший плащ и продолжил выкрикивать заголовки:
— Вечерний выпуск! Кража века в музее! Детективы нашли след! Или всё это — лишь начало большой игры?
На углу, в тени газового фонаря, кто-то стоял и слушал. И когда воробей наконец замолчал, этот кто-то улыбнулся, развернулся и пошёл в темноту, туда, где не было света и где начинались подземелья Стальбурга.
ГЛАВА 3: «НОЧНОЙ СТОРОЖ»
Ночь в Стальбурге всегда пахнет по-особенному. Если днём город задыхается от угольной пыли, машинного масла и горячего металла, то ночью, когда фабрики затихают и газовые фонари зажигаются тусклым жёлтым светом, запахи меняются. В воздух поднимается влажная сырость с реки, смешанная с запахом мокрого камня, старой древесины и чего-то ещё того, что не имеет названия, но что Люсиль всегда узнавала с закрытыми глазами. Это был запах ночного города. Запах теней.
Она стояла на крыше соседнего здания, глядя на музей. Её тёмный плащ сливался с ночью, и даже газовый фонарь, горевший внизу, не мог выхватить из темноты её фигуру. Она стояла неподвижно, как статуя, и ждала. Ждала, пока часовой на стене музея отойдёт в тень, чтобы выкурить сигарету. Ждала, пока ветер стихнет, чтобы её шаги не были слышны. Ждала, пока луна, которая пряталась за тучами, окончательно скроется за горизонтом.
Она ждала, потому что терпение было её главным оружием. Терпение и умение быть невидимой.
Часовой, старый барсук с седыми бакенбардами, наконец отошёл к колонне, зажигая спичку. Спичка чиркнула, и на мгновение её свет выхватил из темноты его морду. Усталую, равнодушную и привыкшую к ночным дежурствам. Он затянулся, выпустил дым и отвернулся, глядя в сторону набережной.
— Пора, — прошептала Люсиль.
Она сделала шаг вперёд и прыгнула. Бесшумно, как кошка, она перелетела через трёхфутовый разрыв между зданиями и приземлилась на карниз музея. Её лапы, обмотанные мягкой тканью, коснулись камня с едва слышным шорохом. Тише, чем шелест листьев, который ветер нёс по мостовой. Она замерла на мгновение, прислушиваясь. Сердце её билось ровно, дыхание было спокойным. Она знала, что должна быть абсолютно неподвижной, чтобы её не заметили.
Она подождала ещё минуту, пока часовой докуривал сигарету, а затем двинулась вдоль карниза, цепляясь за выступы и неровности стены. Окно на втором этаже было старым, с деревянной рамой и простым шпингалетом, который держался на честном слове. Она вытащила тонкую металлическую пластинку и просунула её между створками. Шпингалет поддался с лёгким скрипом, и она открыла окно ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.
Она оказалась в коридоре второго этажа. Здесь было темно, только тусклый свет с улицы проникал через грязные окна, отбрасывая на пол серые прямоугольники. Пахло пылью, лаком для мебели и чем-то ещё. Знакомым, что она не могла сразу определить. Она принюхалась. Это был запах старого пергамента и сургуча. И ещё лёгкий, едва уловимый запах бронзы. Тот самый.
Она двинулась по коридору бесшумно, как призрак. Её шаги были неслышны даже для неё самой, она привыкла двигаться так, чтобы даже половицы не скрипели под её весом. Она знала, где находятся наиболее скрипучие доски, и обходила их с инстинктивной точностью, как слепой, который знает свою комнату наизусть.
Она прошла мимо запертых дверей, мимо витрин с экспонатами, которые в темноте казались силуэтами спящих существ. Статуи, которые днём выглядели величественными, теперь казались зловещими, их тени вытягивались по стенам, словно они хотели схватить её. Люсиль не обращала на них внимания. Она видела только цель — центральный зал, где стояла пустая витрина.
Она вошла в зал и остановилась на пороге.
Здесь было ещё темнее, чем в коридоре. Тусклый свет из окон почти не проникал в эту комнату, и только несколько газовых рожков, которые горели дежурным пламенем, отбрасывали колеблющийся свет на мраморный пол. Пустая витрина стояла в центре, как покинутый трон.
Люсиль шагнула внутрь и замерла.
Она закрыла глаза и прислушалась. Не ушами, она прислушивалась лапами. Она опустилась на колени и приложила ладони к холодному мраморному полу. Ткань на её лапах была тонкой, невесомой, и она чувствовала всё. Микроскопические неровности камня, лёгкие колебания от подземных коммуникаций, вибрацию от отопительных труб, которые проходили где-то под зданием. Это был привычный ритм города. Неумолчный, постоянный, как дыхание гигантского зверя.
Но среди этих вибраций она уловила кое-что ещё. Слабое и почти незаметное, но отличное от всего остального. Это была пульсация, которая исходила из-за витрины. Словно за ней, в стене, было что-то живое.
Она поднялась и подошла к витрине вплотную. Она не прикасалась к стеклу, не смотрела на него. Она закрыла глаза и снова приложила ладони, на этот раз к дубовой раме, которая держала витрину. Дерево было холодным, гладким, покрытым воском. Но когда она провела ладонями по его поверхности, она почувствовала, что оно не совсем цельное. Где-то в задней части витрины, там, где дерево соединялось со стеной, был небольшой зазор. Едва заметный.
Она открыла глаза и заглянула за витрину. Между ней и стеной было расстояние. Всего несколько дюймов, но достаточно большое, чтобы она могла просунуть туда лапу. Она сделала это и ощупала стену. Ожидая встретить камень, она вместо этого почувствовала дерево. Тонкую фанерную панель, которая была приклеена или прибита к поверхности стены. И за ней была пустота.
Люсиль прижалась ухом к этой панели и прислушалась. Сначала ничего, только тишина, которая звенела в ушах. Но потом, где-то глубоко, она услышала звук. Слабый, едва слышный, но отчётливый. Это было похоже на скрип старой пружины. На движение металла. На механизм, который где-то работал вдалеке, там, за этой фанерной стеной.
Она отстранилась и посмотрела на панель. В темноте она не могла разглядеть её детали, но чувствовала, что она не является частью стены. Её приклеили или прибили позже, чтобы скрыть то, что находится за ней.
Она услышала шаги. Где-то в коридоре. Медленные, тяжёлые. Она замерла, прислушиваясь. Шаги приближались, но не были направлены в этот зал, они доносились с другой стороны здания. Часовой делал обход. Люсиль бесшумно отступила в тень, прижавшись к стене, и замерла, сливаясь с темнотой.
Шаги стихли. Часовой повернул в другую сторону. Она выждала ещё минуту, затем снова подошла к витрине. Она должна была запомнить всё. Положение панели, её размеры, то, как она прикреплена к стене. Всё это должно было быть передано Ремингтону и Барнаби. Они должны были знать о том, что здесь есть скрытая полость.
Она снова приложила ладони к полу и почувствовала ту же пульсацию, но теперь она показалась ей сильнее, словно механизм за стеной пришёл в движение. Это было не просто эхо от отопления, это было что-то другое. Что-то живое и, возможно, опасное.
Люсиль поднялась и покинула зал так же бесшумно, как и вошла. Она вернулась к окну, проскользнула через него, и через мгновение снова стояла на карнизе, глядя на спящий город. Луна уже вышла из-за туч, и её свет разливался по крышам серебряной пылью.
Она задержалась на мгновение, глядя вниз, на улицу, где газовые фонари горели ровным огнём. И там, внизу, у самого входа в музей, она заметила фигуру. Маленькую, тёмную, стоящую неподвижно и глядящую прямо на неё. Секунду они смотрели друг на друга — фигура внизу и она, на карнизе.
Затем фигура развернулась и ушла в темноту.
Люсиль задержала дыхание, затем выдохнула и начала спускаться вниз, покидая место, которое успело стать для неё полным загадок.
---
Когда она вернулась в штаб, Ремингтон ждал её у камина, потягивая чай. Она передала ему свои наблюдения, и его глаза зажглись тем знакомым огнём, который появлялся у него каждый раз, когда он чувствовал приближение разгадки.
— Фанерная панель за витриной, — сказал он. — Скрытая полость в стене. И вибрация, похожая на работу механизма. Это многое меняет. Георг не просто вор, он часть гораздо более сложной игры.
— Я видела её, — сказала Люсиль. — Ворону. Она стояла у входа и смотрела на меня.
— Она наблюдала за вами?
— Нет, — покачала головой Люсиль. — Она ждала. И она знала, что я приду.
Ремингтон поставил чашку и подошёл к столу, где лежал набросок символа «Ключ и Перо».
— Значит, они знают, что мы идём по следу. Это делает нашу задачу и сложнее, и проще. Сложнее, потому что они будут мешать. Проще, потому что они будут ошибаться. А когда они ошибаются, мы их находим.