Именем чужой империи

Глава 7

В темноте пахло корицей, дорогим табаком и застарелой сыростью камня. В Рауссборге подземелья под купеческими складами всегда отдавали плесенью, сколько ни жги здесь благовоний.

Первый шаг он сделал уверенно. Второй — уже нет.

Третий закончился тихим и весьма выразительным словом сквозь зубы, когда носок сапога нашёл угол какого-то ящика.

— Там ещё справа бочонок, — произнёс голос из темноты. Спокойно. Почти любезно.

Голос был надменным, с легкой хрипотцой человека, который много курит или дышит пылью дорогих тканей. Он звучал ровно посередине комнаты, хотя шагов слышно не было.

— Но Ваша грация поражает воображение.

— Я предпочитаю видеть, куда ставлю ногу, сир, — огрызнулся Первый. Его собственный голос прозвучал выше, чем он ожидал, с той нервной, язвительной ноткой, которая обычно бесила собеседников до зубовного скрежета. — Эта ваша любовь к погребам напоминает мне посиделки в дешевых притонах Нижнего квартала. Только там воняет мочой, а здесь — вашими хвалеными специями. Все равно дышать нечем. А вы все видите, значит и вас все устраивает.

— Вижу.

— Занятно. — Пауза, в которой явственно читалось, что говорящий очень сдерживается. — То есть вы сидите себе в темноте, всё прекрасно видите, и находите это нормальным способом встречаться с вашими агентами.

— Нахожу.

— Ну конечно. — В голосе юноши появилась ирония — не тонкая, а та, которую уже не скрывают. — Очень удобно. Для одного из нас.

Голос из темноты не изменился.

— Этот способ встреч определён не мной, юноша. Не мне его менять. Тем более что меня он вполне устраивает. — Короткая пауза. — Если тебя — нет, это твоя беда, а не моя.

Молчание.

Потом звук — осторожные шаги, медленные, с ощупыванием пространства. Кто-то искал, куда сесть, и явно не находил.

— Садиться не обязательно- произнёс надменный голос с лёгким оттенком брезгливости. — Не ходи по складу и просто стой где стоишь.

— Уже стою. — Юноша остановился. — Отлично. Стою в темноте, как дурак.

— Наконец-то ты назвал себя правильно. Докладывай.

Короткое недовольное сопение.

— Новостей на три медяка. Мне дали слежку. Девушка, живёт в «Золотой Свинье». Больше ничего не сказали — смотри, запоминай, докладывай. — Пауза. — Ребята рассказали, что она якобы без оружия уделала двоих стражников, когда они ее попытались пощупать. И еще она рыжая. Это всё новости.

— Это *не* новости. — Голос из темноты стал чуть тяжелее. Не громче — именно тяжелее, как камень, положенный на весы. — Что с расследованием? Безумие императора — там что-то движется?

— В моём окружении — почти все тихо. Не проходило.

= Что значит почти?

= Слуги шепчутся, что Император увидел в зеркале Древнего Бога, но это несерьезно. Официально это нервный недуг.

- Я и без тебя знаю, что сказано официально. За наследником поедут?

— Если и решили — то мне не сказали.

Тишина.

Такая, в которой лучше не стоять.

— Значит, — произнёс наконец голос с хрипотцой, и в нём появилось что-то нехорошее — не гнев, хуже, — ты принёс мне сведения о безымянной девице из трактира и больше ничего. Да еще пытаешься мне дерзить. Так.

Последнее слово было как удар молотка по гвоздю.

Юноша не ответил сразу. Что-то в темноте скрипнуло — может, доски под ногами, может, он переступил с ноги на ногу.

— Я работаю с тем, что есть — сказал он наконец. Нахальство никуда не делось, но стало тоньше. Осторожнее.

— Если от тебя не будет толку — я перестану тебе платить. — Голос был ровным, почти скучным. Это было хуже крика. — Ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаешь. — Пауза. — На следующей встрече расскажешь мне про девицу. Кто она, откуда, зачем за ней следят. Это ты должен узнать.

"Должен" прозвучало щелчком хлыста.

— Узнаю.

— Иди работать.

Шаги. Осторожные, снова с ощупыванием темноты. Потом тихий удар — снова тот же ящик, судя по звуку.

Голос из темноты не прокомментировал.

* * *

Рауссборг шумел.

Не так, как шумели города в Ферелдене. Там городской гомон был густым, тёплым и немного грязным: пахло сеном, конским потом, псиной, дымом из кухонь; телеги скрипели на разбитых мостовых, торговцы орали на родной речи, а собаки считали своим долгом облаять каждую лошадь. Орлейцы начинали морщиться ещё у городских ворот — сперва от шума, потом от запаха, а затем уже просто по привычке.

Рауссборг шумел иначе.

Колёса здесь грохотали по ровному камню, над лавками звенели вывески, приказчики выкрикивали цены, грузчики ругались коротко и деловито. Шум был плотным, собранным, равнодушным — словно весь город куда-то спешил и не собирался тратить время на чужие заботы.

Сам город — возможно. Его жители — не всегда.

Элайн шла по улице и чувствовала взгляды затылком.

К чужому вниманию она привыкла давно. При дворе взглядами льстили, угрожали, торговались, выведывали слабости. А здесь смотрели как на что=то невозможное. Будто бы у нее не рыжие волосы, а рога высотой в два метра. Смотрели не все. Не каждый. Но достаточно — один, второй, третий, — чтобы это стало раздражать уже с первого дня её появления в этом городе.

Рыбная торговка проводила её глазами поверх лотка. Мальчишка с корзиной засмотрелся и едва не налетел на столб. Двое мужчин у пивной оборвали разговор на полуслове, дождались, пока она пройдёт, и продолжили — уже тише.

Элайн не обернулась.

Обернуться означало признать, что она заметила. А замеченное внимание имеет неприятную привычку считать себя приглашением.

В Ферелдене рыжие волосы были просто рыжими волосами. Ну, рыжая женщина. И что с того? Здесь же они вспыхивали под осенним солнцем, как сигнальный огонь на крепостной стене, и каждый второй встречный считал своим долгом хотя бы покоситься.

Ей это уже надоело и начало злить.

Нужную лавку Элайн нашла не сразу.

Сначала ей попался портной с обвисшими усами, торговавший почти исключительно мужским платьем. Услышав, что ей нужна накидка на голову, он посмотрел на неё с таким недоумением, будто она попросила пришить капюшон к кольчуге.

Потом был лоток с грубым полотном, пригодным разве что для мешков и саванов.

И наконец — строгая вывеска без завитушек, мутноватое стекло витрины и за ним что-то тёмное, добротное и явно недешёвое.

Дверь открылась с коротким мелодичным звоном.

В Ферелдене колокольчик над дверью означал, что хозяин лавки либо богат, либо очень хочет, чтобы каждый вошедший так думал.

Внутри пахло хорошей тканью, лавандой и чуть-чуть — сухим деревом.

За прилавком стояла женщина: суховатая, прямая, как шпага в ножнах, с гладко убранными волосами и лицом человека, который давно перестал удивляться покупателям, но не утратил привычки судить их с первого взгляда.

Она окинула Элайн быстрым внимательным взглядом и слегка прикрыла левый глаз, словно одним глазом видела людей точнее, чем двумя.

— Чем могу служить — произнесла она.

Не спросила. Просто обозначила, что готова выслушать.

— Мне нужно покрывало на голову. Простое, хорошее и достаточно плотное.

Взгляд женщины переместился на её волосы.

— От дождя?

— От любопытства. Все почему-то решили, что мои волосы это нечто невообразимое.

Левый глаз снова чуть прикрылся.

= Это так и есть. У нас нет рыжих.

И сразу же продолжила.

— Покрывало не поможет.

— Почему? Пусть смотрят на покрывало. Для разнообразия.

Женщина помолчала, продолжая её рассматривать.

— Это чьё?

Элайн вскинула брови.

— Волосы? Пока мои.

— Куртка.

Голос хозяйки был сух, как прошлогодний лист.

— Не ваш крой. Рукав длиннее, чем нужно. Плечо чужое. Пояс вы затянули так, будто опасаетесь, что куртка сбежит при первой возможности. Чья она?

Элайн уже приготовила ответ, после которого дальнейшее обслуживание могло и не состояться, но вовремя прикусила язык.

— Купленная, — сказала она ровно. — За деньги. Насколько я понимаю, здесь этого достаточно, чтобы вещь считалась моей.

— Я не о праве собственности.

Брунна Фествильд — хозяйка одной из лучших одёжных лавок торгового квартала, а, по собственному убеждению, и всего Рауссборга — вышла из-за прилавка.

Она обошла Элайн по короткой дуге, как обходят лошадь на ярмарке. Не хватало только попросить открыть рот и показать зубы.

— Купленная с чужого плеча, — заключила Брунна. — И для чужой фигуры. Штаны тоже не ваши.

— Неправда, штаны тоже мои.

— Они на вас висят.

— Зато не мешают двигаться, вот.

— Мешок тоже не мешает двигаться. Это не делает его одеждой.

— Вы сегодня поразительно приветливы - нахмурилась Элайн.

Брунна остановилась перед ней.

— Вы же женщина.

— Представьте, я тоже успела это заметить.

— Тогда почему вы одеты как чучело?

Вопрос был откровенно невежливым. Но в голосе Брунны не слышалось желания оскорбить. Скорее искреннее возмущение мастера, обнаружившего, что хорошую вещь используют не по назначению.

Элайн посмотрела на неё.

— Я надеялась, что это не привлечет внимания. Рауссборг убедительно доказал обратное.

— Зачем же красивая женщина пытается спрятаться в чужой одежде? Да еще делает это так некрасиво?

Элайн открыла рот — и закрыла.

На одно короткое мгновение перед ней возникла совсем другая комната. Другой город. Мягкий голос Орианны, в котором осуждение всегда каким-то образом уживалось с нежностью:

«Ты женщина, Элайн. Это не слабость. Это просто то, что есть.»

Орианна умела произносить очевидные вещи так, будто Элайн непременно должна была однажды их понять.

И она медленно выдохнула.

— Покажите, что у вас есть. Только без кружев, тесных рукавов и всего, что мешает дышать.

— Я не торгую одеждой, которая мешает дышать.

— Это меня обнадёживает.

Брунна посмотрела на неё ещё секунду, затем направилась к полкам.

Она не спросила, какие цвета нравятся Элайн, и не поинтересовалась, сколько та намерена потратить. Судя по всему, вкус покупателя Брунна считала обстоятельством второстепенным — и не всегда полезным.

Ткани ложились на прилавок одна за другой. Серое Брунна убрала почти сразу.

— Вы в нём исчезаете.

— А может я так и хочу?

— Глупости.

Синее продержалось немного дольше. Брунна приложила ткань к плечу Элайн, перевела взгляд на её волосы и безжалостно отправила обратно на полку.

— Нет.

— Почему-то я вам сразу верю.

Наконец на прилавке появилось платье тёмно-красного цвета — не яркого, а глубокого, почти винного. Простое, без бессмысленных украшений, свободное в плечах и достаточно широкое в подоле, чтобы в нём можно было нормально ходить, а не передвигаться мелкими осторожными шагами.

Элайн посмотрела на него с осторожностью человека, которому предлагают возобновить давнюю и не слишком счастливую связь.

С платьями у неё никогда не ладилось. Она с детства предпочитала штаны — одежду, в которой можно было бегать, лазить, садиться на землю и не вспоминать каждую минуту, что ты благородная девица. Платья заставляла носить мать. Она же терпеливо учила Элайн выбирать ткань, различать хороший крой и держаться так, чтобы платье выглядело естественной частью женщины, а не наказанием.

Научилась она неплохо. А вот полюбить это так и не смогла.

Рядом Брунна положила мягкое покрывало для головы.

— Примерьте.

Она не попросила. Она постановила.

— Вы говорите так, словно отказ не предусмотрен.

— Предусмотрен. Но будет ошибкой.

Элайн взяла платье и скрылась за ширмой.

Переодеваясь, она ожидала привычного раздражения: где-нибудь обязательно должно было тянуть, давить, цепляться или мешать поднять руку. Ничего подобного не произошло. Ткань легла по фигуре, пояс оказался именно там, где ему следовало быть, а юбка не путалась в ногах.

Неприятно было признавать, но Брунна знала своё дело.

Элайн вышла из-за ширмы.

Хозяйка лавки осмотрела её молча. Снова прикрыла левый глаз, подошла, двумя пальцами поправила складку на плече, чуть подтянула пояс и отступила.

— Вот теперь вы выглядите женщиной.

Элайн посмотрела на себя сверху вниз.

— Слава Создателю! А то я уже начала опасаться, что куртка успела переделать меня в мужчину.

— Она старалась.

Элайн оглянулась по сторонам.

— А зеркало у вас где?

Слово вырвалось привычно — и тут же отозвалось внутри белой вспышкой, золотой рамой и ощущением пустоты под протянутой рукой.

Элайн не изменилась в лице.

Брунна тоже ничего не заметила.

— Зеркало, — повторила она спокойно. — Больших зеркал сейчас почти не делают. А если где и делают, стоят они столько, что за те же деньги проще купить дом.

Она сложила руки на груди.

— Я могу быть вашим зеркалом. Вам идёт.

— Вы говорите это с уверенностью человека, который никогда не ошибается.

— Я ошибаюсь. Но не в одежде.

Элайн ещё раз посмотрела на платье, потом на Брунну.

— Хорошо. Рискну вам поверить.

— Разумно.

— Не злоупотребляйте своими знаниями.

Брунна ничего не ответила, но уголок её рта едва заметно дрогнул. Она аккуратно сложила платье и покрывало, завернула их в плотную бумагу и перевязала бечёвкой.

Элайн взяла свёрток, но у двери остановилась.

— Меховая одежда. Где в городе лучше покупать?

Брунна опять прикрыла левый глаз.

— У Оттара. Два квартала отсюда, потом налево от фонтана. Человек неприятный, зато товар честный.

— В торговце это, пожалуй, будет поважнее обаяния.

— Готовитесь к зиме?

Элайн задумалась на мгновение.

— Последние несколько дней убедили меня, что фраза «быть готовой ко всему» — далеко не пустые слова.

Она кивнула Брунне и открыла дверь.

Колокольчик коротко звякнул над головой. С улицы ворвался городской гул — колёса, голоса, стук каблуков по камню.

Брунна Фествильд ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь. Потом прикрыла левый глаз, словно даже сквозь дерево пыталась оценить, правильно ли легла накидка.

Наконец она вернулась к прилавку и начала убирать серое и синее обратно на полки.

* * *

Еда оказалась превосходной.

Настолько, что Элайн почти простила трактиру название. Когда она впервые вошла в Рауссборг и спросила, где здесь можно поесть лучше всего, ей без колебаний указали на «Золотую Свинью». Теперь стало понятно почему. Мясо было мягким, хлеб — ещё тёплым, а соус обладал редким достоинством: его хотелось есть, а не использовать для маскировки вкуса всего остального.

Элайн ужинала неторопливо, отдавая должное кухне и одновременно наблюдая за залом.

За соседними столами на неё посматривали.

Она уже научилась читать местное выражение лиц: женщина одна, в трактире, без мужчины — и вдобавок рыжая. Почти общественное бедствие.

Торговец за ближайшим столом дважды покосился на неё поверх кружки. Пожилая женщина у окна что-то негромко сказала мужу, после чего тот тоже обернулся. Двое молодых людей у стойки рассматривали её с плохо скрытым любопытством.

Элайн их игнорировала.

И именно поэтому сразу заметила человека, который на неё не смотрел.

Он сидел в дальнем углу, откуда были хорошо видны и вход, и лестница на второй этаж. Молодой, русоволосый, в ничем не примечательной одежде. Лицо обычное, куртка обычная, даже поза казалась старательно обычной.

Перед ним стояли большой кувшин и кружка.

За всё время Элайн ни разу не увидела, чтобы он по-настоящему отпил.

Когда её взгляд впервые скользнул в его сторону, парень немедленно отвернулся.

Не смущённо и не поспешно. Слишком точно.

Элайн вернулась к тарелке.

За несколько дней в Рауссборге на неё успели поглазеть все, кому было не лень. И всегда именно потому, что она была рыжая, а своих рыжих здесь не было. Совсем. Ни среди людей, ни даже в цветах одежды — город намеренно избегал рыжего цвета.

А человек в углу держался так, словно женщины с такими волосами проходили мимо него каждый час и давно наскучили.

Вот ведь старается.

Элайн доела, вытерла пальцы салфеткой и поднялась. Подхватила лежавший рядом свёрток с покупками и направилась к лестнице. Поставила ногу на первую ступеньку.

А потом резко обернулась.

Зал отозвался привычно: несколько голов повернулось, женщина у окна замерла с кружкой возле губ, кто-то возле стойки даже умолк на полуслове.

Парень в дальнем углу смотрел в потолок.

Причём с таким сосредоточенным интересом, будто именно там внезапно открылся проход в иной мир.

Элайн задержалась на ступеньке ещё на одно мгновение.

Ну что ж. Познакомимся.

«Кто, если не я».

Она никогда не умела спокойно ждать, пока чужая игра сама объяснит свои правила.

Жизнь, которую она прожила, была сделана из моментов, когда кто-то должен был принять решение — и этим кем-то неизменно оказывалась она. Не потому что она была лучше. Хотя бывало и так. Но чаще всего просто потому что остальные медлили, а она — нет.

Элайн спустилась и пошла обратно через зал.

Не быстро. Напротив — почти лениво, огибая столы и людей так, словно просто вспомнила, что забыла что-то возле своего места. И оказалась за столом парня буквально за три секунды. Элайн опустила свёрток на край стола, села напротив и одновременно накрыла ладонью его левое запястье.

«Я решила, что здесь решаю я»

Сначала пальцы легли легко. Почти дружелюбно. Потом давление усилилось.

Парень дёрнулся и издал короткий сдавленный звук. Несколько посетителей оглянулись, но увидели лишь женщину, подсевшую за стол к молодому человеку. Ничего особенно интересного.

Элайн слегка улыбнулась.

— Добрый вечер. Итак?

— Что тебе надо? — огрызнулся он, пытаясь выдернуть руку. Безуспешно.

Свою руку Элайн не убирала.

— Для начала — узнать, как тебя зовут. Потом ты расскажешь, зачем ты за мной следишь. А напоследок — что уже успел обо мне выяснить.

Она чуть склонила голову.

— Можно в любом порядке. Но желательно правду.

— Я за тобой не слежу.

— Конечно. - интонация ее была безошибочно ироничной, а взгляд был тяжел, как булыжник.

Элайн посмотрела на почти полную кружку.

— Ты просто выбрал единственное место, откуда видны одновременно дверь и лестница, за полчаса ни разу толком не выпил и обнаружил на потолке нечто чрезвычайно увлекательное ровно в тот момент, когда я обернулась.

Она посмотрела вверх.

— Хотя потолок, признаться, довольно посредственный.

Парень попробовал снова выдернуть руку.

Не получилось.

Его рука под её ладонью — не двигалась. Не потому что он смирился. А потому что давление было таким, что двигаться было попросту некуда. Полное впечатление, что кисть зажали в тиски и начали медленно сводить рукоять.

Его правая рука медленно поползла к поясу.

— Не надо, — спокойно предупредила она.

Рука остановилась.

— Убери руку от ножа.

Он всё же попытался.

Элайн перехватила его предплечье ещё до того, как пальцы коснулись рукояти. Короткое движение — и она развернула его кисть наружу, и парень резко побледнел. Слёзы выступили у него на глазах раньше, чем он успел скрыть боль.

Элайн тут же ослабила захват.

— Я сегодня уже сломала одному руку, — произнесла она почти доверительно. — Повторяться скучно. Но при необходимости я переживу.

— Тварь, — выдохнул он. — Отпусти меня!

— А то что?

— Я позову стражу!

— Да ну? - Элайн даже не изменилась в лице. - Зови.

Парень молчал.

— Нет, правда. Мне даже любопытно, как ты всё объяснишь. Сидел в углу, следил за постоялицей, полез за ножом, а потом оказался прижат к столу той самой постоялицей.

Она оглядела зал.

— Полагаю, желающих послушать найдётся достаточно.

Парень открыл рот, но так и не позвал.

— Вот и я подумала, — сказала Элайн.

Она немного изменила положение пальцев на его запястье. Лицо парня снова исказилось.

— Убивать тебя я не собираюсь. Это было бы слишком суровым наказанием за плохую слежку.

Но если ты не заговоришь - я подниму руку, сожму её в кулак и ударю по твоей ладони. И ты никогда больше не сможешь ей пользоваться. Раз и все. Ну как?

Иногда нужно было говорить именно так — подробно, без спешки. Чтобы человек успел представить. Чтобы проняло по-настоящему.

Судя по всему, юноша представил.

Элайн понизила голос:

— Кто тебя послал?

Несколько секунд он ещё сопротивлялся — скорее из упрямства, чем в надежде освободиться.

Потом сдался.

— Эймунд Хьяртилл.

Элайн не изменилась в лице.

— Кто это?

— Хранитель Войны. Он велел командиру проверить тебя. Командир отправил меня.

Хасслер.

Разумеется.

— Теперь твое имя.

— Хальд.

Элайн посмотрела ему в глаза.

— Нет.

— Это моё имя.

— Нет. Это первое короткое имя, которое пришло тебе в голову.

Она чуть сильнее прижала его запястье к столу.

— Посоветуй мне сам, — произнесла она почти задумчиво. — Что мне с тобой сделать, чтобы ты мне не врал? Мизинец сломать или большой палец?

— Откуда ты взялась, волчица! — вырвалось у него.

— Да, — согласилась Элайн без малейшего возражения. — Меня так и называют: «рыжая волчица». Те, кто портит мне настроение.

Он ещё несколько мгновений смотрел на неё с ненавистью.

— Эрк. Эрк Хорссор.

Элайн удерживала его руку ещё секунду, проверяя лицо.

На этот раз он не лгал.

Она отпустила.

Эрк сразу прижал левую кисть к груди. На коже уже проступали красные следы от её пальцев.

— Вот и познакомились — сказала Элайн.

Она поднялась, взяла свёрток, повернулась и направилась к лестнице.

Эрк смотрел ей вслед. Лицо его побелело от злости, челюсти сжались. Правая рука медленно опустилась к поясу.

Кожа ножен едва слышно скрипнула.

— Не надо, Эрк, — донёсся голос Элайн.

Она даже не обернулась.

Рука замерла.

— Ты не успеешь его вынуть, поверь мне.

Элайн поднялась по лестнице.

Эрк ещё несколько секунд сидел неподвижно.

Потом медленно убрал руку от ножа.

***

Ярко-красный плащ было видно издалека. Так и задумывалось: не скрыться, а выглядеть человеком, который очень хочет скрыться — и совершенно не умеет этого делать.

Рауссборг с утра был занят собой.

В богатых кварталах уже открылись лавки ювелиров — тяжёлые двери с медными ручками, за витринами что-то поблёскивало тускло и дорого. Слуги в ливреях тащили куда-то свёртки. У фонтана на центральной площади двое мужчин в хороших плащах разговаривали о чём-то с видом людей, решающих судьбы — или только думающих, что решают. Мостовая здесь была выложена ровным серым камнем, без трещин, без луж.

Человек в красном плаще шёл через всё это не медленно и не быстро.

На углу он обернулся. Нарочито. Почти театрально — капюшон надвинут на самое лицо, и всё равно обернулся, будто этот жест мог что-то скрыть. Прохожие не обратили внимания. Торговка пирогами крикнула что-то вслед проезжавшей телеге. Мальчишка-посыльный едва не сбил его с ног, пробегая мимо, и даже не извинился.

Кварталы становились проще.

Камень на мостовой — с выбоинами. Дома — ниже, теснее, с бельём на верёвках между окнами. Запах смолы и чего-то кислого. Пара мужчин у пивной проводили красный плащ взглядами — без интереса, просто так. Здесь чужие мелькали достаточно часто, чтобы не удивляться.

Дом был без вывески. Обычная дверь, обычные ставни — ничего, что сказало бы случайному прохожему: заходи. Впрочем, случайных прохожих здесь и не ждали.

За дверью, в узком коридоре, стояли двое крепких парней — широкоплечих, молчаливых, с руками, привычными не только открывать двери, но и выставлять за них нежелательных гостей. Человек откинул капюшон. Его узнали сразу и без единого слова расступились.

Внутри пахло дорогими духами и воском. Даже утром в небольшом зале горели свечи, а стены скрывались за мягкими драпировками, глушившими голоса и смех.