— Я не прошу восстановить, — сказал я, когда мы миновали камни. — Хочу понять, можно ли было прочесть её неправильно. Так, чтобы она всё-таки сработала.
Он оглянулся. Я выдержал взгляд, стараясь не торопиться со следующим вопросом.
Я придержал верблюда, давая ему обойти торчавший камень. После неудачи на склоне животное вызывало во мне уважение, которого не заслуживали мои собственные навыки верховой езды. Зель обернулся, убедился, что я не отстал, и продолжил:
— Ты учился читать такие записи по переводам?
— В основном. Были прорисовки. Несколько предметов, которые разрешали осматривать.
— Разрешали?
— Владельцы не любят, когда трогают дорогие вещи.
Он хмыкнул. Я решил, что ответ его устроил.
Ветер теперь шёл навстречу, и слова приходилось ловить между его порывами. Я придвинулся чуть ближе. Белые линии на лице Зеля слабо выделялись под капюшоном; смотреть на них было легче, чем на дорогу. Приходилось напоминать себе, что я могу наблюдать за ним и всё-таки провалиться вместе с верблюдом в какую-нибудь промоину.
— В одном разборе Шеай описывали как сгущённую магическую силу, — сказал я. — Воин придаёт ей форму клинка. Звучит понятно, но тогда непонятно, зачем ему петь.
— Кто написал разбор?
— Не помню. Могу вспомнить страницу.
— Страница мне не поможет.
— Внизу было примечание о переводе с та'агра.
Он повернул голову. Та'агра была языком каджитов; пользоваться им как промежуточным языком при изучении йокуданских текстов можно было, но каждый новый перевод отдалял читателя от того, что хотел сказать первый автор.
— Ты читал чужое объяснение чужого объяснения, — сказал Зель. — Не удивляйся, что получилось заклинание в форме сабли.
— А разве не оно?
— Нет. По крайней мере, я так не считаю. Ансей создавал Шеай из себя. Из воли, из того, что привык считать собственной душой. Слово можно выбрать разное. От выбора слова умения не прибавится.
— Но ведь платил за это чем-то? После сильного заклинания магу нужен отдых. После удара таким мечом — тоже?
Вопрос был нужен мне гораздо больше, чем я показывал. Я помнил глыбу над головой и холод в пальцах после одного взмаха. Теперь слушал, стараясь выглядеть человеком, который лишь уточняет несогласованность в прочитанном.
Зель не ответил сразу. Кобыла переступила через узкую трещину. Он дождался, пока её минует мой верблюд.
— Устаёт и рука с обычным мечом. Но ты спрашиваешь о другом. Что оставалось от человека, который слишком долго делал свою душу оружием?
— Да.
— В старых рассказах есть мастера, которые под конец почти переставали жить среди людей. Не нуждались в прежних вещах. Не узнавали того, чем дорожили раньше. Я думаю, Песнь меняла их. Они не просто расходовали силу. Они привыкали быть мечом.
Я поправил повод, чтобы скрыть движение пальцев.
— И все кончали так?
— Не знаю. О человеке, который состарился дома, рассказывают меньше, чем о том, кто исчез в сиянии. Не считай каждую историю правилом.
Я посмотрел на светлую линию у его скулы и удержался от следующего вопроса. Он мог бы заметить, куда я смотрю. Пока мне было выгоднее позволить ему учить, чем заставить защищаться.
Небо темнело медленно. На западе ещё держалась бледная полоса; над противоположным берегом появились первые звёзды. Песок утратил цвет, но запах нагретого камня оставался. Иногда к нему примешивалась горечь раздавленного кустарника. Зель выбирал дорогу без остановок, словно узнавал её не по отдельным приметам, а по тому, как один изгиб переходил в другой.
— Ты давно здесь ездишь? — спросил я.
— Достаточно.
— С учениками?
Он чуть натянул повод. Кобыла подняла голову.
— Бывало.
— Проводник тоже учился у тебя?
Я задал вопрос тем же тоном, каким спрашивал о переводах. Это было предположение, но он слишком хорошо знал намерения человека впереди, чтобы оставаться только хранителем случайно найденной записи.
Зель посмотрел на меня.
— Почему ты решил?
— Ты говоришь, что он пытается исполнить нотацию. Не просто ищет её. Значит, знаешь, на что он способен.
Он повернулся обратно к дороге.
— Его зовут Малик. Малик аль-Фасад. Да, он был моим учеником.
Я повторил имя про себя. Наконец у опасности появилось имя, которое можно записать в донесении, разыскать в чужих рассказах, связать с поступками. «Проводник» мог означать слишком многое.
— Давно ушёл?
— Не это важно.
— Для тебя — возможно. Для меня важно понять, он умеет то же, что ты, или только надеется.
— Умеет достаточно, чтобы я ехал за ним.
В голосе появилась резкость. Я замолчал и дал ему немного пространства. Кобыла шла впереди, а я смотрел, как мерно качается застёжка на его сумке. Зель сам заговорил после того, как мы обогнули широкий каменный выступ.
— Он хорошо учился. Быстрее многих. Задавал вопросы до тех пор, пока не понимал ответ. Мне это нравилось.
Я не стал улыбаться совпадению.
— Что изменилось?
— Война. То, что осталось после неё. Он не смог принять, что всё может повториться.
Хаммерфелл пережил войну с Доминионом и продолжал сражаться после того, как Империя заключила мир. Для меня это были даты, условия договора, сведения о гарнизонах. Для человека, выросшего здесь, за теми же словами стояли дороги, по которым больше некому было вернуться домой. Я уже слышал достаточно разговоров, чтобы не напоминать Зелю о состоянии имперских легионов и причинах уступок.
— Он потерял близких?
— Да.
Зель ответил коротко. Я не стал спрашивать, кого именно.
— Сначала он хотел научиться защищать людей, — продолжил Хранитель. — Потом стал спрашивать, почему вообще нужно ждать следующего нападения. Почему другие всегда могут прийти. Морем, через горы, под любым знаменем.
— И решил закрыть дороги?
— Отделить всю страну.
Я решил, что неверно расслышал.
— От чего?
— От Тамриэля. Он называет это Великим Отсечением.
Мы ехали ещё несколько шагов, прежде чем я нашёл следующий вопрос. В темноте скрипнуло седло. Я вдруг слишком отчётливо почувствовал, как бурдюк касается колена.
— Ты говоришь о границе? О защите, которую нельзя перейти?
— Я говорю о том, чтобы Хаммерфелл перестал находиться там, где находится. Вместе с городами, людьми, дорогами. Чтобы до него нельзя было добраться ни армии, ни кораблю.
— Так не бывает.
Я сказал это раньше, чем вспомнил, что держал в руке под Сентинелом.
Зель не стал спорить.
— Я тоже говорил ему, что он не понимает размера того, за что берётся. Малик считал это страхом. У него были записи, расчёты, примеры старых разрывов. Он собирал всё, что подтверждало его надежду, и отбрасывал остальное.
— Ты проверял расчёты? Или он уже не давал их смотреть?
— Часть успел проверить. Потом мы перестали разговаривать так, как разговаривают учитель с учеником.
Последние слова дались Зелю не сразу. Он переставил повод в другую руку и некоторое время следил за дорогой. Я не торопил: вопрос наконец задел то, о чём он говорил не как знаток древностей. Теперь он вспоминал человека, с которым у него что-то не получилось.
— Я надеялся найти ошибку, — продолжил он. — Показать ему место, на котором всё развалится. Он потребовал бы проверить ещё раз, мы бы спорили. Но хотя бы об этом. О том, что можно посчитать и исправить.
— И не нашёл?
— Нашёл достаточно причин бояться, что он сумеет начать. Именно поэтому я здесь.
Это было хуже уверения, что ученик безумен. С безумным можно было столкнуться и обнаружить, что кроме намерения у него ничего нет. Зель боялся способности, которую успел оценить.
Я взглянул на свои руки. Они лежали на поводе. Клинка не было видно, и всё-таки я ощущал его так же ясно, как скрытый наруч под рукавом.
— Ему нужна та запись?
— Запись. Лезвие. И Наковальня.
Я заставил себя не задавать вопрос о лезвии первым.
— Наковальня — это место?
— Устройство внутри Склепа Первого Аккорда. Так его называют. Не представляй кузницу.
Он указал на склон, где широкий каменный пласт выступал над песком.
— Чтобы сдвинуть этот пласт рычагом, нужен упор. Одной длинной жерди мало. Наковальня даёт подобный упор для Песни. Позволяет направить действие за пределы того, чего касается клинок. Насколько далеко — зависит от записи и от того, кто её исполнит.
Объяснение было простым. От этого легче не стало. Я представил чёрную линию, пересёкшую плиту рядом с моей ладонью, а затем попытался продолжить её через город. Воображение остановилось на первом доме. Дальше были колодцы, подвалы, люди, которые спят, не зная, что под ними проводят черту.
— И лезвие — Первая Шеай?
— Да.
Я опустил голову, будто обдумывал термин.
— Ты считаешь, он уже нашёл её?
— Не знаю.
Ответ был немедленным. Я чуть свободнее вдохнул.
— Без неё у него ничего не выйдет?
— Не рассчитывай на это. Он может попытаться заменить недостающее. Или решить, что сумеет призвать нужное через Наковальню. Неудача такого человека тоже опасна.
Я вспомнил, как в таверне хотел всего лишь отбросить троих от стола. Собственное незнание уже однажды сделало больше, чем намерение. Мне не хотелось снова служить доказательством правоты Зеля.
Он остановил кобылу у развилки русла. Впереди темнели скалы, почти сливавшиеся с небом. Между ними ветер звучал ниже, чем на открытом песке. Зель прислушался, затем повёл лошадь к узкому проходу справа.
— Здесь переночуем.
Скалы оказались красными. Я увидел это, когда Зель высек небольшой огонь и поднёс сухую ветку к пламени. При дневном свете цвет, наверное, был бы ярче; теперь он проступал отдельными пятнами, там, где огонь доставал до стены.
Расщелина расширялась в глубине. На земле лежал мелкий щебень, у одного края накопился песок. Здесь пахло сухой пылью и старым навозом: укрытием пользовались до нас. Ветер проходил над головой и лишь изредка протягивал внутрь холодный порыв. Я снял груз с верблюда и некоторое время стоял, держась за седло. После дороги колени плохо разгибались.
Зель собирал сухой колючник у входа. Я присоединился, выбирая ветки, которые ломались легко, без влажного хруста. Колючки цепляли рукава; одна вошла возле ногтя. Я вытащил её зубами и посмотрел на маленькую каплю крови.
— Сюда клади, — сказал он. — Не всё сразу.
Костёр был невелик. Зель оставлял между ветками промежутки, давал огню подняться, потом подкладывал следующую. Дыма почти не было. Пламя освещало только середину стоянки; животные оставались дальше, у стены, где им отвели место без острых обломков.
Я напоил верблюда, следя за тем, сколько уходит из запаса. Зель занимался кобылой. Сняв седло, он провёл ладонью по её спине и долго расправлял шерсть там, где лежала подпруга. За весь разговор о Малике он ни разу не коснулся своего лица. Здесь, возле животного, движения стали мягче.
— Она обошлась тебе в старые монеты, — сказал я.
Он не обернулся.
— Конюх жаловался?
— Все заметили. И все уверены, что ты заплатил чем-то опасным.
— Тогда могли не брать.
Я присел возле бурдюков и проверил узел, который он заставил меня переделать. Кожа под ремнём была цела.
— Купец назвал их динарами На-Тотамбу.
— Так их продают.
— А как называешь ты?
Зель закончил с лошадью, отнёс седло к стене и сел у огня.
— Знаками допуска. Они были деньгами, но в некоторых местах их узнавали ещё и как подтверждение права пройти. Чеканка, металл, то, что вложено в знак. Для человека — монета. Для старой защиты — ответ на вопрос.
Я сел напротив. Между нами тихо потрескивала ветка.
— Для духов тоже?
— Для некоторых хранителей. Малик пользовался такими знаками, чтобы его принимали за своего. Это не значит, что любая древняя монета откроет любую дверь.
— А ты оставил их человеку, который даже не понимает, что держит.
— Мне нужна была лошадь. Других денег он хотел больше, чем у меня было.
Зель снял с рукава колючку и бросил в огонь. Я ждал более важного объяснения, но он уже доставал еду.
— Значит, они всё ещё работают?
— Иногда. Поэтому я не стал бы обещать конюху, что они бесполезны.
— Ты ему это сказал?
— Он спрашивал, возьмёт ли их скупщик в Сентинеле.
Я вспомнил закрытую дверь конюшни. У человека были причины не показывать мне деньги, и не все сводились к грубости или страху. Он мог подозревать, что продал лошадь за вещь, цена которой ему неизвестна. Моя предложенная помощь только усилила подозрение.
Зель протянул мне небольшой кусок лепёшки. Я отказался не сразу, потом достал собственные финики и положил несколько на ткань между нами. Он взял один, очистил от приставшей песчинки, проверил зубами и съел. Обычное движение человека, который опасается сломать зуб, оказалось почему-то важнее его рассказа о древних хранителях.
Я отрезал мясо. Сухие волокна пришлось долго жевать; губы щипало от соли. Когда я поднял флягу, Зель посмотрел на повязку, но ничего не спросил. Я был благодарен ему за это молчание и сразу насторожился от собственной благодарности.
Мне нужно было узнать, что он сделает, если обнаружит меч.
— Ты собираешься поговорить с Маликом? — спросил я.
— Сначала остановить то, что он делает.
— Это не одно и то же?
— Нет.
— А после?
Зель смотрел в костёр. Белые линии на его лице не двигались вместе с тенями.
— После будет видно, сколько ещё осталось от человека, которого я учил.
Я провёл пальцем по краю фляги. Ответ оставлял слишком много возможностей, но требовать более точного было бы странно для собирателя древностей. Я позволил разговору осесть и подбросил тонкую ветку.
— Ты говорил, что он не смог принять новые войны. Почему отделить землю должно помочь? Корабли останутся. Люди внутри тоже могут воевать друг с другом.
— Он не собирается делать остров.
Зель поднял глаза. Я почувствовал, что мы наконец дошли до той части, которую он не хотел обсуждать верхом, между камнями и порывами ветра.
— Тогда куда он хочет её деть?
Хранитель отвёл взгляд к тёмному входу в расщелину.
— Дай мне немного времени. Я должен проверить, как отзывается Песнь здесь.
Он убрал еду, сел ровнее и закрыл глаза. Губы начали двигаться. Я слышал лишь отдельные выдохи, мягкий звук в горле и почти неслышное повторение одной связки слогов. Это не походило на привычную молитву, произносимую для того, чтобы её услышали другие.
Я остался у огня. Снаружи шуршал песок. Верблюд опустился, устраивая под собой ноги; кобыла коротко фыркнула. Над узкой полосой неба между скалами появились луны — большой Массер и меньшая Секунда. Их свет не доставал до нас прямо, но делал выход из укрытия различимым.
Я думал о том, что Зель уже сказал. Не остров. Земля вместе с людьми. Убежище, до которого не доберутся армии. В записях о редгардской вере существовало место, которое подходило под такую надежду слишком хорошо.
Дальние Берега.
Загробный мир, куда, по их верованиям, души находили дорогу с помощью Ту'вакки, бога душ. О нём я читал перед поездкой. Для переводчика это было название, которому требовалось пояснение; для людей здесь — надежда на встречу с умершими и на покой, которого не давала земная жизнь. Малик потерял близких. Я вспомнил, как коротко Зель ответил на этот вопрос.
— Он хочет соединить Хаммерфелл с Дальними Берегами?
Губы Хранителя остановились.
Я не торопился продолжать. Он открыл глаза и посмотрел на меня через костёр. На этот раз я выдержал взгляд.
— Почему ты спросил?
— Потому что ты сказал: не остров. Не просто новое место на карте. И потому что там, где он хочет спрятать людей, по его расчёту, никто не должен их убить.
Зель молчал.
— Но если живые попадут туда вместе с землёй… Что будет с мёртвыми? Куда станут уходить души? Это ведь не просто граница между странами.
Хранитель медленно провёл ладонью по лицу. Когда он заговорил, прежняя сухость исчезла. Голос стал тише, и мне пришлось наклониться ближе.
— Да. Малик хочет закрепить нашу землю там. Он думает, что сумеет сохранить её такой, какой знает. Только без возможности снова отнять у него людей.
— И ты считаешь, это получится?
— Я считаю, он способен нарушить границу. Что именно получится после — не знает никто. В том числе он.
— Но ты говорил о расчётах.
— В них нет людей. Там связи, направления, сила, которую нужно приложить. Он всё аккуратно обозначил. А как будет дышать ребёнок в мире, который предназначен для умерших, не написал.
Ветка провалилась между углями. Пламя поднялось, и мы оба на мгновение замолчали.
Я представил хозяйку караван-сарая, наклонившуюся над мешком муки. Мальчика с миской, собирающего капли возле резервуара. Они не выбирали никакого перехода. Не знали Малика, не просили его избавить их от смертности. Один человек решил, что понимает их спасение лучше них самих.
— Возможно, души перестанут уходить, — продолжил Зель. — Возможно, живые окажутся привязаны к телам, которые уже не смогут жить. Смешение двух состояний вместо перехода между ними. Я не могу назвать тебе точный исход. Могу сказать, почему нельзя проверять его на целой стране.
— А Ту'вакка? Другие боги?
— Если ты предлагаешь подождать, пока они остановят моего ученика, я не стану ждать.
— Я пытаюсь понять пределы.
— Я тоже, Тарасиэль. Но для некоторых пределов достаточно знать, что за ними могут погибнуть люди.
Он протянул руки к огню. Я заметил мелкую дрожь одного пальца. Она исчезла, когда он сцепил кисти.
— Малик называл это милосердием, — сказал он. — Объяснял, что больше никому не придётся хоронить детей, уходить из дома, ждать чужой армии. Когда я спрашивал, что будет с теми, кто не захочет, он отвечал, что потом они поймут.
Я опустил взгляд.
В имперских донесениях тоже часто писали о пользе, которую люди поймут потом. Я не собирался уравнивать службу с тем, что описывал Зель. Но удобство этой формулы узнал сразу: решение уже принято, а чужое согласие обещано заочно.
— Ты пытался забрать у него записи?
— Мы пытались остановить друг друга. Он ушёл. Больше я не хочу оставлять ему время.
Это было всё, что Хранитель согласился сказать о разрыве с учеником. Я слышал границу в его голосе и не стал переступать её сейчас.
Мне хватало услышанного.
Лезвие, запись, Наковальня. Запись осталась в двери, но могли существовать другие. Наковальня находилась там, куда мы ехали. Лезвие было во мне. Я сидел напротив человека, который искал способ остановить катастрофу, и скрывал от него часть необходимого для неё орудия.
Если Зель прав, я мог облегчить задачу Малику одним своим появлением.
Следовало бы рассказать. Хотя бы о мече, не о Нэре и службе. Посмотреть, как изменится лицо Хранителя, чего он потребует, куда направит меня после этого. Я даже почувствовал, как язык касается зубов перед первым словом.
Потом представил его ладонь, протянутую уже не для приветствия.
Нет. Пока я не знал, можно ли извлечь Шеай, не убив носителя. Не знал, что Хранитель сочтёт допустимой ценой за безопасность Хаммерфелла. Его осторожность в разговоре не обещала осторожности со мной. Я закрыл рот и взял флягу.
Зель посмотрел на меня.
— Метка беспокоит?
— Немного.
— Сильнее, чем на дороге?
— Нет.
Это была ложь не о силе боли, а о причине моего молчания. Хранитель кивнул и отодвинул свою сумку, освобождая сухое место у стены.
— Ложись здесь. До рассвета есть время. Завтра на камнях устанешь больше.
— А ты?
— Посижу ещё.
Мне хотелось предложить сменить его, когда отдохну, но я не знал, доверяет ли он мне настолько, чтобы заснуть первым. И сам не был уверен, что разбудил бы его при каждой опасности. Эта мысль испортила простое предложение прежде, чем я успел его произнести. Зель уже смотрел на огонь. После рассказа о Малике его молчание ощущалось иначе: я представлял, как он когда-то сидел с тем учеником, объяснял, поправлял, сердился на торопливые вопросы. Возможно, сейчас он об этом и думал. Спросить было бы нетрудно. Но тогда пришлось бы выслушать ответ без пользы для моей легенды, и я оставил его в покое.
Я расстелил плащ. Под ним оказался острый камешек; пришлось подняться, найти его и выбросить в сторону. Такие мелочи возвращали ощущение настоящего тела лучше размышлений. У меня были уставшие ноги, натёртая пятка, повязка на ладони. Пока я мог убрать камень из-под ребра, часть мира оставалась понятной.
Зель подложил в огонь последнюю ветку и снова закрыл глаза. Я лёг лицом к выходу из расщелины. Отсюда были видны ноги животных и узкая светлая полоска песка за пределами укрытия. Правая рука свободно лежала возле левого запястья. Я заметил это и убрал её под голову.
Гул усилился, когда я закрыл глаза. После разговора он казался почти ответом на услышанное. Я не мог знать, нравился ли мечу замысел Малика, но собственное воображение охотно придавало этому звуку согласие. Пришлось вспомнить, что подобное уже происходило: я слышал гул и пытался угадать в нём намерение.
Я начал считать выдохи. Сбился, начал снова. Ветер проходил над скалами; внизу догорал колючник. Где-то рядом Зель тихо повторял незнакомые слова.
Последним, что я увидел перед сном, была его рука над углями. Он держал её слишком близко к жару, потом всё-таки отдёрнул и потёр пальцы.
Глава 13. Расколотая Наковальня
Утром я долго не мог понять, почему пахнет хлебом.
Запах был слабым, с горчинкой: так пахла корка, забытая возле углей. Я лежал на боку, не открывая глаз, и какое-то время позволял себе не вспоминать, где нахожусь. Под щекой была грубая ткань. За спиной тянуло холодом. Кто-то рядом возился с посудой, и мне хотелось, чтобы этот человек закончил своё дело тихо и ушёл, оставив меня досыпать.
Потом верблюд потянул край плаща.
Ткань поползла из-под локтя, плечо дёрнуло, и я проснулся окончательно. Надо мной висела длинная морда с мокрым подбородком. Животное жевало, глядя куда-то мимо меня. Я прижал плащ ладонью к земле.
— Отдай.
Верблюд потянул ещё раз.
— За шею его отведи, — сказал Зель. — Только сначала встань. Лёжа ты ему не объяснишь.
Он сидел возле остатков костра, держа над углями кусок лепёшки. Из расщелины уже было видно небо — бледное, почти бесцветное над тёмными краями скал. Огонь не горел, но под золой оставалось достаточно жара, чтобы хлеб подрумянился. Рядом стояла открытая сумка, лежал свёрток с сухим кормом. Кобыла хрустела чем-то за его спиной.
Пришлось подняться. Ноги затекли; я некоторое время стоял, опираясь на скалу, прежде чем отвести верблюда от постели. Он уступил с такой лёгкостью, что я почувствовал себя глупо. На плаще остались тёмные пятна слюны.
— Он всю ночь был здесь?
— Где ты его привязал, там и был. Ты сам лёг близко.
Зель перевернул лепёшку. Я хотел ответить что-нибудь о заботливых хозяевах караван-сарая, продавших мне животное вместе с дурными привычками, но рот пересох так, что даже говорить было неприятно. Пришлось сначала найти флягу. После первых глотков вода показалась почти сладкой; я остановился, только заметив, как внимательно смотрю на её убывающий уровень.
— Ты спал? — спросил я.
— Немного. Ешь, пока не остыло.
Он разломил хлеб и положил половину на чистую сторону ткани. Не протянул мне в руку, не стал уговаривать. Просто подвинул, освобождая себе место возле углей. От этого было легче взять. Ночью я думал, что после нашего разговора не смогу спокойно есть напротив него, но сейчас голод оказался сильнее неловкости.