Книга Тамриэль. Цена тишины - читать онлайн бесплатно, автор Амарант. Cтраница 9
Тамриэль. Цена тишины
Тамриэль. Цена тишины
Оценить:

Рейтинг: 4

Тамриэль. Цена тишины

Русло мелело. Берега, до сих пор закрывавшие животное почти по седло, теперь едва достигали его колен. Впереди виднелся песчаный гребень, за которым дорога снова уходила вниз. Незнакомец уже пересёк его. На несколько мгновений я увидел всадника целиком, затем остались голова и плечи, потом исчезли и они.

Справа можно было обойти подъём по склону, и я потянул повод в ту сторону. След кобылы оставался слева, но направление было ясным. Я хотел держать гребень между нами и снова увидеть человека там, где он окажется ниже. На карте такой обход выглядел бы незначительным движением пера. Верблюду он не понравился.

Животное замедлило шаг, повернуло голову и потянуло обратно к твёрдому дну русла. Я удержал повод. Песок съезжал из-под широких ступней, заставляя верблюда переступать чаще. Вместе с ним качался груз. Я придержал ближайший бурдюк коленом и решил, что следовало спешиться.

Решил слишком поздно.

Передняя нога провалилась возле скрытого камня. Верблюд резко опустил голову, вскрикнул и рванул задними ногами. Меня бросило вперёд. Я ударился животом о седло, стиснул его коленями и выпустил часть повода, чтобы не выдернуть животному голову. Левая рука дёрнулась сама, пытаясь удержаться. Плечо прострелило до шеи.

Песок взлетел вокруг нас.

В низком солнечном свете каждая крупинка была видна. Облако поднялось над гребнем и медленно расползлось, пока я пытался усадить себя обратно, поправить ногу и не упасть под животное. Один бурдюк съехал, ремень натянулся. Пряжка ударила о седло так громко, словно мы находились в пустом дворе.

Верблюд выбрался на ровное место и остановился, тяжело дыша. Я наклонился, проверяя, держится ли груз. Пальцы плохо слушались от внезапного испуга. Я успел привязать свободный конец ремня прежде, чем вспомнил о всаднике.

Он стоял.

Теперь между нами ничего не было, кроме пологого склона и длинной полосы открытого песка. Кобыла повернула голову в сторону. Сам всадник некоторое время оставался неподвижен, будто прислушивался. Потом развернулся в седле.

Я не мог рассмотреть его глаз. И всё же почувствовал тот момент, когда он нашёл меня взглядом: под рёбрами резко дрогнуло, гул Шеай поднялся и тут же стих. Я прижал локоть к боку, словно это могло скрыть ощущение от человека впереди.

Незнакомец поднял руку. Раскрыл ладонь, затем сжал пальцы и поднёс кулак к груди. На приветствие караванщика это не походило. Я не знал, отвечает ли на такой жест поднятая рука или обнажённое оружие.

— Не прячься. Я тебя вижу.

Слова прозвучали так близко, что я обернулся.

Позади были мои следы, оседающая пыль и солнце над дальним гребнем. Ни человека, ни движения. Голос пришёл от всадника, но расстояния для него не существовало. Ветер свистел у уха отдельно, никак не мешая разбирать каждое слово.

— И бретонское лицо можешь убрать. Оно тебе не поможет.

Верблюд переступил. Я удержал его, стараясь не дёрнуть повод снова.

Нэра говорила со мной так же — прямо внутри головы. После неё я особенно плохо переносил эту близость. Человек мог стоять в сотнях шагов, а я всё равно не понимал, куда от него отступить. Я проверил личину: она держалась. Значит, он видел сквозь неё или заметил то, чего она не закрывала.

Я посмотрел в сторону караван-сарая. Отсюда его уже нельзя было увидеть. Поворачивать назад на верблюде, когда у другого человека лошадь и неизвестная магия, было сомнительной попыткой спастись. Я сам искал эту встречу. Теперь пришлось принять её условия.

Я отпустил заклинание.

Ничего не хрустнуло, кожа не сдвинулась. Просто исчезло небольшое постоянное усилие, к которому я успел привыкнуть. Ветер касался того же лица, но теперь любой человек увидел бы мои настоящие черты. Я поднял правую руку ладонью наружу, затем левую, насколько позволило плечо. Скрытый клинок оставался в наруче.

Всадник опустил руку.

Я повёл верблюда вперёд.

Расстояние сокращалось медленно. Сначала я различил края плаща, затем светлую полоску поводьев и чехол, привязанный к седлу. Незнакомец ждал. Он не держал оружия на виду, но это мало что говорило после услышанного голоса. Кобыла опустила морду к редким стеблям, торчавшим из песка. Он позволил ей сделать несколько шагов, потом остановил лёгким движением кисти.

Я остановился достаточно далеко, чтобы между нами мог свободно проехать воз.

— Я ищу дорогу к Поющим Дюнам, — сказал я вслух. Пришлось говорить громче обычного. — В караван-сарае сказали, что ты направляешься туда.

— Поэтому крался за мной?

Теперь голос донёсся по воздуху. Он оказался ниже, чем тот, который я слышал в голове, и немного хрипел на концах слов.

— Я видел, как ты разговаривал с конюхом. Не был уверен, что захочешь говорить со мной.

— Но решил ехать следом до ночи.

— Решил сначала посмотреть, куда ты поедешь.

Он помолчал. Под капюшоном не удавалось разглядеть ничего, кроме нижней части лица.

Я позволил себе выдохнуть с раздражением, каким мог бы выдохнуть человек, вынужденный объяснять неудачно устроенное исследование.

— Я маг. Приехал из Империи. Занимаюсь древностями: ищу руины, покупаю вещи, пытаюсь понять надписи. Мне нужна дорога и человек, который знает местные памятники лучше, чем торговцы у ворот.

— Имперский собиратель.

— Да.

— Что собираешь?

— То, что могу увезти и изучить. Камень с тремя стёртыми знаками тоже годится. Не обязательно золотая корона.

Он повернул голову к руслу, затем снова ко мне.

— Здесь многие не различают собирателя и грабителя могил.

— Я не раскапываю семейные захоронения.

— Откуда знаешь, где они?

Я замолчал. Возражение было простым и неприятно точным. В архивах разрушенные поселения лежали на отдельных листах, без людей, которые могли считать их своими. Здесь у каждого камня мог оказаться наследник, смотритель или человек, готовый назвать себя тем и другим за плату.

— Поэтому и ищу того, кто объяснит, — ответил я.

Незнакомец чуть наклонил голову. Я не знал, поверил ли он всему, но разговор перестал быть требованием немедленно оправдаться. Он спрашивал о занятии, о дороге, о вещах. Моя служба оставалась вне его вопросов.

— Слезь, — сказал он.

Я посмотрел на его руки.

Он сам спешился первым, легко, без заметного усилия. Повод остался в левой ладони. Кобыла потянулась за ним, и он отвёл её к камню, торчавшему у края русла.

Я заставил верблюда опуститься. На этот раз дождался, пока животное устроится, и только потом снял ногу с седла. Плечо ныло после рывка. Я поправил плащ, скрывая движение.

Пешими мы оказались ближе к земле и друг к другу. Ветер нёс запах лошадиного пота, кожи, сухой травы. В песке возле сапога незнакомца лежал маленький белый обломок раковины; я заметил его, потому что долго смотрел вниз, не желая встречаться с глазами под капюшоном. Предупреждение стражника всё ещё сидело в памяти.

— Ты был в склепе, — произнёс незнакомец.

Это не было вопросом.

— В руинах, — ответил я.

— Под Сентинелом.

Я не ответил сразу. Низкое солнце грело щёку, но под рубахой стало холоднее.

— Ты знаешь о них?

— Я чувствую, что ты принёс оттуда.

Он поднял руку, не приближаясь. Я едва удержался от движения к наручу. Ладонь остановилась на уровне его груди. Шеай отозвалась слабо, почти привычно; я не позволил себе посмотреть вниз.

— Что именно? — спросил я.

— След запертой Песни. Защита была нарушена. Ты оказался достаточно близко, чтобы это осталось на тебе.

Я запомнил каждое слово. Он знал больше, чем случайный путник. Но «след» ещё не означал «меч», а уверенность голоса не давала ему доступа ко всему, что произошло. У меня оставалось место для объяснения.

— Там была печать, — сказал я. — И стражи. После одного из них рука до сих пор холодная.

— Покажи, что нашёл.

— Почему ты решил, что я что-то вынес?

— Ты сказал, что собираешь древности.

На этот раз я почти усмехнулся. Его вопрос не был чудом. Я сам дал ему основание.

— В кармане футляр. Достану медленно.

Он кивнул.

Я вынул обсидиановый цилиндр. Камень хранил прохладу, хотя плащ нагрелся на солнце. На одной стороне налипла светлая пыль; я стёр её большим пальцем и повернул футляр крышкой к незнакомцу.

Он шагнул ближе.

Впервые за всё время движения утратили прежнюю размеренность. Он даже натянул повод, забыв о кобыле. Та подняла голову, фыркнула. Незнакомец остановился, отпустил ремень свободнее и снова посмотрел на цилиндр.

— Открой.

— Он пустой.

— Открой всё равно.

Я отвинтил крышку. Показал тёмное отверстие, затем перевернул футляр над ладонью. Ничего не выпало.

Незнакомец долго смотрел на пустую руку.

— Что было внутри? Только не начинай издалека. Мне нужно знать, как выглядела сама запись.

— Тонкий металлический лист. Знаки, линии, точки. Я сперва принял их за шифр. Он остался в дверном механизме.

Незнакомец выдохнул через нос. Кобыла потянула повод, и он ответил раздражённым коротким движением, даже не посмотрев на неё.

— Ты вставил его в дверь? Зачем?

— Там было гнездо. По размеру подходило. Мне нужен был проход.

Это прозвучало недостаточно рассудительно для учёного. Я уже хотел добавить что-нибудь о предполагаемом назначении записи, но остановился: чужое раздражение было настоящим, и лишняя выдумка могла его только усилить. В конце концов, исследователь тоже способен сделать глупость, особенно если потом расплачивается за неё раной.

— Открылась? — спросил он.

— Не сразу. Пришлось заплатить вот этим.

Я поднял перебинтованную ладонь и позволил ему самому решить, сколько в ответе было стыда.

Он посмотрел на повязку, на плечо, на цилиндр. Я не рассказывал о Варене. Футляр оказался у меня после обыска торговца; для незнакомца он должен был остаться находкой из руин. Чем меньше людей и промежуточных действий попадало в рассказ, тем легче было удерживать его в пределах правды, которую я соглашался показать.

— Лист был свёрнут? — спросил он.

— Да.

— После того как развернул, сам тянулся обратно?

— Он был упругим.

— У края три линии. Поперёк остальных. Помнишь?

Я закрыл глаза на мгновение. Зелёный свет Нэриного кристалла, металл между пальцами, густая вязь. Я помнил устройство рисунка лучше отдельных знаков.

— Линии помню. За число не поручусь.

— Хорошо. Не выдумывай.

В его голосе неожиданно прозвучала обычная преподавательская требовательность. Я слышал такой тон над своими переводами: человек ещё не сердится на ошибку, но уже сердится на попытку скрыть её уверенным ответом.

Незнакомец опустил повод на камень и снял капюшон.

Он выглядел редгардом. Лицо было узким, кожа — тёмной, с сероватым оттенком, который нельзя было объяснить одной пылью. По вискам и скулам шли тонкие светлые линии. Они не походили на шрамы: в углублениях у глаз светились яснее, чем на обращённой к солнцу щеке. На лбу виднелась спираль, пересечённая тремя чертами.

Глаза были белыми.

Я не отвёл взгляда достаточно быстро. В груди сжалось, и мне пришлось напомнить себе, что я пока чувствую только страх. Ни приказа, ни боли, ни чужой мысли вслед за взглядом не пришло.

Он заметил мою заминку.

— В караван-сарае предупредили?

Я не стал отрицать.

— Сказали не смотреть тебе в глаза.

— Тогда смотри на футляр. Мне нужно понять, что ты сделал.

Я повернул цилиндр. Незнакомец указал пальцем на край, не касаясь моей руки.

— Зей'таар. Так называли ключ Кривого Пути. Сам футляр — только часть. Важнее то, что в нём хранилось.

Он произнёс незнакомое слово медленно, словно проверял, узнаю ли я его. Я не узнал.

— Лист называли нотацией Разрыва, — продолжил он. — Записью Песни.

— Песню записывают словами.

— Обычную — ещё и знаками, чтобы другой человек знал, как её исполнить. Здесь записано то, что должно происходить при исполнении. Последовательность. Границы. Места, где действие нужно остановить.

Я посмотрел на пустой футляр с новым раздражением. Мне попалась инструкция, которую я принял за загадку, а затем оставил в замке.

— Дверь прочитала её вместо меня?

— Возможно. Я не видел эту дверь.

Это признание неожиданно повысило моё доверие к остальному. Нэра редко оставляла место для незнания. Этот человек мог ошибаться или обманывать, но хотя бы различал увиденное и предполагаемое.

— Что она должна была удерживать? — спросил я.

— То, что нельзя было оставить свободным. Такие записи применяли и для закрытия, и для открытия. Потому я спрашиваю про порядок знаков.

— Ты называешь это Песнью. Я не слышал там музыки.

— А гул слышал?

Я помолчал.

— Да.

— Для начала достаточно. Не пытайся пока представить певца с лютней.

Он опустился на одно колено и разгладил рукой небольшой участок песка. Нарисовал короткую дугу, рядом другую.

— На листе линии сходились здесь или шли рядом?

Я присел напротив, поставив цилиндр между сапогами. Так было легче смотреть на рисунок, чем на его лицо. Песок сверху оставался тёплым, под тонкой сухой коркой чувствовалась прохлада. Ветер подхватывал края начерченных линий, и незнакомцу приходилось закрывать их ладонью.

Я показал то, что помнил. Он стёр часть рисунка, попросил повторить. Дважды я признался, что не уверен. Один раз он сам остановился, перечеркнул собственную линию и начал иначе. От этого разговор стал почти спокойным. Между нами лежал предмет, о котором можно было говорить, не называя ни службы, ни убийства, ни меча внутри меня.

— Ты действительно занимался надписями, — сказал он наконец.

— Я говорил.

— Ты говорил много. Это я сейчас увидел.

Он поднялся, отряхнул ладонь и вернулся к лошади. Я закрыл футляр. Отдавать его мне не предложили, и я убрал находку под плащ раньше, чем такой вопрос мог возникнуть.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Зель-а-Кур.

Я повторил имя, стараясь не исказить гласную. Он кивнул.

— Тарасиэль.

Собственное имя пришлось произнести сознательно. Старая торговая легенда уже не годилась, а придуманное на ходу имя добавило бы ещё одну вещь, которую нужно помнить. Зель-а-Кур не изменился в лице. По крайней мере, я не заметил.

— Чем занимаешься, Зель-а-Кур?

— Сохраняю старые Песни. Ищу записи, сравниваю, учу тех, кто способен учиться. Меня называют Хранителем Мёртвых Песен.

Он произнёс название без торжественности, почти устало. Мне стало любопытно, кто именно так его называет, но я удержался. Сначала следовало понять, почему хранитель платит древними монетами и едет к месту, о котором остальные говорят шёпотом.

— Ты поэтому направляешься к дюнам?

— Кто-то пытается исполнить эту запись заново.

Я оглянулся на затёртые рисунки под ногами.

— Такую же?

— Достаточно похожую, чтобы я не мог остаться на месте.

— Кто?

— Человек, которого сейчас зовут Проводником.

Я едва не спросил, почему тогда его самого приняли за того, кто знает, что врата открыты. Но это было моё заключение, не слова конюха. Незнакомец в плаще оказался тем, кто ищет другого человека. Цепочка стала длиннее на одного, а уверенности не прибавилось.

— И что он собирается открыть?

— Проход, который не следует открывать. В Склепе Первого Аккорда есть то, что позволит ему продолжить начатое.

— Я уже слышал историю о склепе и мече. Только место было другое.

— Одним именем называют разные части старого дела. Купцы запоминают название реликвии лучше устройства сооружения.

Он помолчал, глядя туда, где русло уходило в тень.

— Я объясню. Но здесь долго стоять не стоит.

— Тебе нужна моя находка?

— Мне нужно знать, что случилось с печатями. И ты сам можешь пригодиться. Если тебя коснулась Песнь и ты остался жив, с этим можно работать.

Я не ответил.

— Ты не умеешь обращаться с тем, что принёс, — сказал Зель-а-Кур. — Это видно. Я могу помочь тебе разобраться. Ты пойдёшь со мной и расскажешь всё, что помнишь о склепе. Если доберёмся вовремя, остановим Проводника.

Ветер ослаб. Между словами стало слышно, как кобыла жуёт сухой стебель. Я смотрел на её челюсть и думал о том, что ещё недавно Нэра предлагала мне почти то же самое: пройти вместе, помочь открыть или закрыть нечто, довериться тому, кто знает дорогу.

Но Нэры больше не было. Знания, которые могли пригодиться, исчезли вместе с ней. Передо мной стоял другой источник этих знаний, и он пока не требовал ни оружия, ни присяги.

Он может быть полезен.

Мысль о том, что делать, когда перестанет, пришла следом — ясная и неприятно привычная. Я не отогнал её. Лишь посмотрел на расстояние между нами, на его свободные руки и на лошадь, способную уйти быстрее моего верблюда. Здесь устранить его было бы гораздо труднее, чем Нэру у постамента. А пока это было бы ещё и глупо.

— Я согласен ехать вместе, — сказал я. — Но ты неверно понял одну вещь.

Он ждал.

— Я не принёс из склепа ничего, кроме футляра. То, что ты чувствуешь, осталось после печати.

Зель-а-Кур посмотрел на мою грудь.

Я продолжил прежде, чем он успел спросить:

— Я пытался её открыть. Она сработала. С тех пор холод и этот гул. Если можешь убрать — буду благодарен. Мне это мешает.

Раздражение было настоящим. Холод тоже. Я опирался на них, как на выступы в стене, и следил, чтобы не добавить лишнего. Не говорил, что никогда не видел меча. Не объяснял того, о чём меня не спрашивали. Только называл ощущение и предлагал ему причину, которая могла выглядеть правдоподобной.

— Печать могла оставить метку, — произнёс он медленно.

— На всю жизнь?

— Не знаю. Иногда так отмечали того, кто уже прошёл одну защиту. Другая должна была его узнать.

Я посмотрел на левую руку, сгибая пальцы.

— Это можно проверить без новой раны?

Он впервые чуть улыбнулся. Улыбка исчезла почти сразу, но лицо на мгновение перестало напоминать высеченную маску.

— Можно начать с наблюдения. Не пытайся ничего вызывать, пока я не попрошу.

— Устраивает.

Он протянул руку.

Я вложил в неё перебинтованную ладонь. Его пальцы были сухими и твёрдыми, хватка — осторожнее, чем я ожидал. Он заметил повязку и не стал сжимать сильнее. Это небольшое движение запомнилось мне против воли.

— О происхождении спрашивать не буду, — сказал Зель-а-Кур. — Пока оно не мешает делу. Но если почувствуешь перемену в этой метке, сообщи сразу. Особенно рядом с древней защитой.

— Хорошо.

Я не знал, какие ещё выводы он сделал. Он видел эльфа под человеческой личиной, чувствовал необычную магию. Этого было достаточно, чтобы говорить уверенно и заставить меня самому раскрыть остальное. Я не собирался помогать ему больше, чем требовалось. Моя природа и Первая Шеай оставались при мне.

Зель-а-Кур отпустил руку и подтянул подпругу кобылы. Та повернула к нему морду, и он отвёл её привычным движением, как человек, которому сейчас некогда ласкать животное, но который всё-таки знает, чего от него хотят.

— Воды достаточно? — спросил он.

— Три бурдюка. Еда на три дня.

— Покажи крепления.

Я почувствовал раздражение, однако отвёл его к верблюду. Он осмотрел груз, потянул один ремень и передвинул узел чуть выше.

— Будет тереться о дерево. К утру протрёшь кожу.

— Мне привязывали в сарае.

Сказал — и сам услышал, как жалко это прозвучало: взрослый человек объяснял, кто виноват в его плохо уложенном грузе. Зель не стал улыбаться, только придержал ремень, пока я разбирался с узлом.

— Тебе там продавали. Перевяжи. Смотри, вот здесь уже натёрто.

Он показал место большим пальцем и убрал руку, давая мне исправить самому. Такая помощь раздражала меньше, чем могла бы. После разговора о моей метке я всё ещё ждал проверки, нового вопроса, внезапного прикосновения к повязке. Вместо этого мы возились с кожаным ремнём. Я поймал себя на том, что почти благодарен ему, и затянул узел сильнее, чем требовалось.

Я перевязал. Он не стоял над душой: отошёл к кобыле, проверил собственную сумку. Обычная возня со снаряжением после разговора о древних печатях помогла мне собраться. Я лучше понимал человека, который замечал плохой ремень, чем хранителя, говорящего внутри головы.

Когда я сел в седло, солнце уже касалось дальних дюн. По руслу протянулась прохлада. Красноватый песок в тени стал лиловым, а белые обломки камня ещё держали свет. Зель-а-Кур натянул капюшон, но лицо не скрыл целиком.

— Держись русла, — сказал он. — Когда стемнеет, выберем место между скалами. На открытом песке ночевать не будем.

— Из-за ветра?

— Не только. Здесь рассказывают о Ша'ахт. Песчаных тварях. Если увидишь движение против ветра, не подходи смотреть. Сначала позови меня. Огонь держи наготове.

Я вспомнил купца у очага, рисовавшего круг над кружкой. Его собеседник говорил, что возле навеса всегда крутит. Хотелось узнать, какой из этих двух способов объяснять пустыню чаще сохраняет человеку жизнь.

— Ты сам их видел?

Зель-а-Кур обернулся.

— Об этом поговорим, когда слезем с животных. Сейчас смотри, куда ведёшь своего.

Верблюд как раз потянулся в сторону пологого склона. Я вернул его на твёрдый песок и позволил кобыле выйти вперёд. Её след больше не нужно было искать: копыта оставляли отпечатки прямо передо мной.

Я ехал достаточно близко, чтобы разговаривать, и достаточно далеко, чтобы не задеть его животное, если придётся резко остановиться. Зель-а-Кур смотрел на берега, выбирая дорогу. Я смотрел на него.

Из осторожного собирателя древностей следовало теперь сделать человека, которому простят лишние вопросы. Усталый маг, слишком увлечённый находкой, чтобы заметить чужое раздражение. Я знал, как держится такой человек, как он возвращается к недоговорённому и забывает, что собеседник уже отвернулся.

— Ты сказал, что можешь учить, — начал я. — А с чего начинают, когда запись утрачена и осталось только её действие?

Зель-а-Кур повернул голову вполоборота.

— С того, что выясняют, действительно ли запись утрачена.

— Значит, существуют копии?

Он вздохнул. Я услышал этот вздох вполне обычным слухом и впервые за встречу почувствовал, что сумел выбрать удобную роль.

Мы ехали дальше, пока последние солнечные полосы медленно поднимались по берегу сухого русла.


Глава 12. У огня

Солнце скрылось, прежде чем Зель-а-Кур ответил на вопрос о копиях.

Он вёл кобылу по правому краю русла, где из песка выступали плоские камни. Я держался следом. В сумерках белые прожилки в породе ещё помогали различать дорогу; тёмные провалы между ними уже приходилось угадывать. Верблюд ступал осторожнее, время от времени вытягивая шею. Я позволял ему выбирать место для ноги, но следил, чтобы он не уходил на склон.

— Записи переписывают, — произнёс наконец Зель. — Иногда целиком. Иногда только ту часть, которую смогли понять. Потом кто-нибудь находит обрывок и решает, что перед ним законченная работа.

— А тот лист, который был у меня?

— Я видел футляр. Не лист.

— Ты всё-таки узнал его.

— Узнал назначение. Это не значит, что могу восстановить каждую строку.

В его голосе появилось раздражение, ещё сдержанное. Я слишком быстро вернулся к потерянному листу, словно он уже обещал мне другой и теперь уклонялся. Пришлось помолчать. Впереди покачивалась спина кобылы; я видел, как Зель поворачивает голову, выбирая место между камнями, и понимал, что моим вопросам он уделяет только часть внимания. Мне же хотелось получить ответ немедленно. Всё, о чём он рассказывал, могло объяснить, что теперь находилось во мне, а спросить об этом прямо я не смел.