Я допил половину кружки. Эль был слабым, чуть кислым. Бретонская личина держалась. Я проверил её без движения, как проверяют языком больной зуб, и заставил себя больше к этому не возвращаться.
Подавальщица остановилась возле человека, вошедшего со двора. Это был коренастый конюх. Он вытирал ладони о кожаный передник.
— Ну что, отдал? — спросила она. — А кричал так, будто у тебя последнюю лошадь уводят.
— Ты бы сначала посмотрела, чем он платил.
Конюх остановился у края скамьи и снова вытер руки о передник. Девушка удерживала поднос бедром; разговор явно задерживал её, но уходить она пока не собиралась. Я подвинул пустую миску ближе к краю, оставляя ей причину подойти и ко мне.
— Не взял бы, если плохо платил, — сказала она. — Ты своё не упустишь.
— Он сдачу не взял. Я ему говорю: стой, надо пересчитать. А он уже в седло лезет.
— Вот ты и недоволен? Что пересчитать не дал?
Она усмехнулась, но конюх не поддержал. Наклонился к ней, понизил голос, и мне пришлось прислушаться сквозь звон кружек.
— Монеты чёрные. Тяжёлые. Спираль на них, будто сломанная. Старые, наверное, только я таких не видел. А он ещё сказал: «Песнь аккорда разорвана. Врата открыты». Сказал — и уехал. Вот что мне не нравится.
Девушка некоторое время смотрела на него, ожидая продолжения.
— Это куда?
— К Поющим Дюнам.
— За два дня лошадь загонит. Там и здоровому делать нечего.
Она забрала у меня миску. Я спросил, далеко ли Поющие Дюны, но девушка уже поймала чей-то оклик из кухни.
— Старого спросите. Он все дороги знает.
Она указала подбородком на очаг и ушла. Конюх вернулся во двор, оставив после себя слабый запах кожи и пота. Я проследил за ним до дверей. Незнакомец уехал, пока я смывал с лица пыль. Он знал о вратах. Мог услышать о вспышке и сделать вывод, мог знать гораздо больше. Мне нужен был хотя бы один человек, который объяснит, что я унёс из склепа, не требуя сначала отдать ему находку.
Старший купец остался у очага один. Я взял кружку и пересел к нему.
— Можно?
— Уже сел.
— Я слышал, вы знаете дорогу к Поющим Дюнам.
Он осмотрел мою одежду и задержался на повязке.
— Туда собрался?
— Пока спрашиваю.
— Спрашивать дешевле.
Я положил рядом с его кружкой серебряную монету. Он накрыл её ладонью без всякого смущения.
— Что тебе нужно знать?
— Почему туда не ездят?
— Ездят. Те, кому надо. Остальные держатся подальше. Там песок по ночам поёт, когда ветер с севера. Не свистит. Голоса будто слышишь.
— Вы сами слышали?
Он потёр щёку.
— Издали. Ближе не поехал. Отцу моему этого хватало, мне тоже хватило.
Я ждал. Он подвинул кружку ближе к теплу.
— Называют Вади'ах-Зей. Говорят, там старые мечники покоя не нашли. Ансеи. Святые Меча, если по-вашему.
— И храм?
— Кто храм говорит, кто склеп. Первого Аккорда. Будто там спрятан меч из души. Первая Шеай.
Пальцы сами сжались на кружке.
Под рёбрами ударило. На мгновение вместо очага я увидел ровную землю, строй воинов и клинок, вонзённый перед ними. По воздуху расходились круги. Затем кто-то передвинул полено, посыпались искры, и я снова сидел перед стариком, вцепившись в посуду.
— Дурно? — спросил он.
— Глотнул неудачно.
Я кашлянул и поставил кружку. Левое плечо горело под повязкой.
Старик смотрел внимательнее прежнего. Я не стал задавать ещё один вопрос о мече. В подземелье Нэра привела меня к одной реликвии; здесь ту же историю рассказывали о другом месте. Это могло быть совпадением названий, старой путаницей или частью того, чего я пока не понимал. Отмечать на карте второй меч было рано.
— Как добираются? — спросил я.
— На северо-восток. По сухому руслу Вади-эль-Кхар. Два дня, если животное хорошее и дорогу знаешь. Ущелье Расколотой Наковальни не пропустишь: скала торчит, увидишь издали. За ним уже дюны. Ночью туда не суйся.
Он повторил название русла, заставил меня повторить следом и только тогда кивнул. Сухое русло давало ориентир надёжнее тропы на песке, но не обещало воды. Я вспомнил карту из архива: на ней подобные линии выглядели удобными дорогами. Теперь между двумя словами старика помещались жара, раненая рука и всё, что придётся везти с собой.
— Человек у конюшни тоже об этом спрашивал?
— Спрашивал. Только слушал плохо. Будто заранее знал.
— Его деньги видели?
— Чёрные? Видел такие у скупщика в Сентинеле. Он называл их монетами На-Тотамбу.
Так именовали старую йокуданскую знать, с которой связывали происхождение традиции Корон. Однако название, произнесённое торговцем древностями, ещё не делало монету подлинной. Скупщик мог продавать историю вместе с металлом. Старик ничего не сказал о весе или надписи, только повторил, что деньги очень старые.
Я поблагодарил его и поднялся. Он удержал меня за край рукава.
— Воды бери с запасом. И не слушай того, кто обещает довезти без остановок.
— Понял.
— Все понимают здесь. Потом воду жалко покупать.
На дворе стало жарче. В тени галереи ещё держалась утренняя прохлада, но открытые камни уже грели сквозь подошвы. Я прошёл мимо кувшинов и повернул к конюшне. Конюх закрывал загон; верёвка плохо попадала в прорезь, и он сердито дёргал её двумя руками.
— Я хотел посмотреть деньги вашего покупателя.
Он перестал дёргать верёвку.
— Зачем?
— Покупаю древности. Иногда. Если монеты настоящие, могу предложить цену.
— Уже убрал.
— Я подожду.
— Не надо ждать.
Он затянул узел, проверил его и повернулся ко мне всем телом. Между нами висела попона, пахнувшая лошадью и сухим потом. С дальней стороны перегородки животное переступало, постукивая копытом по дереву.
— Я не прошу отдать, — сказал я. — Только взглянуть на чеканку.
— А я не продаю.
— Вы же сами говорили, что не знаете, что это.
Как только я произнёс это, он нахмурился сильнее. Теперь я был человеком, который слушает чужие разговоры и приходит за чужими деньгами.
— Тебе какое дело, что я говорил?
— Никакого. Подумал, можем договориться.
— Не можем.
Он шагнул вбок, закрывая поясную сумку. Я успел заметить только затянутый шнур. От конюха пахнуло чем-то неожиданным: сухим старым пергаментом и резкой свежестью, напоминавшей воздух после близкой молнии. Я не знал, шло ли это от сумки или от его рук.
— Эти деньги оставь в покое, — сказал он. — Мне самому от них не по себе.
Он ушёл внутрь и закрыл дверь. Засов лёг с коротким деревянным стуком.
Я постоял перед ней. Можно было продолжать, предложить больше, попытаться зайти с другой стороны. Утренний успех у ворот ещё подталкивал меня к мысли, что достаточно найти правильный тон. Но этот человек уже решил, что я лезу не в своё дело. Каждое следующее слово делало бы меня заметнее.
Я повернулся к жилому крылу.
Через двор несли мешок муки. Хозяйка велела поставить его на сухое место и распорола шов, прежде чем отпустить носильщика. У ворот сменились стражники. Кто-то вытряхивал одеяло с галереи, и в солнечном столбе медленно опускалась пыль.
Мне предстояло купить воду, найти животное и решить, сколько отдыха можно позволить себе перед дорогой. «Расколотый Клык» продолжал жить вокруг меня: кормил, считал, ругался, отправлял людей дальше. Здесь я мог подготовиться. Ответов о мече у него не было.
На лестнице я достал ключ от седьмой комнаты. В ладонь упёрлась деревянная бирка. Я сжал её и поднялся наверх.
Глава 10. Вади-эль-Кхар
В комнате стало теплее. Солнце уже доставало до края кровати, и в светлом прямоугольнике на простыне лежали три песчинки, выпавшие из моей одежды. Я смахнул их ладонью, сел и прислушался к двору. Там всё ещё считали мешки. Женщина, выдавшая мне ключ, спорила с кем-то о весе; человек отвечал устало, без надежды переубедить её.
Я мог выйти прямо сейчас.
Незнакомец уехал. У него была хорошая лошадь, а у меня — только направление, названное стариком, и догадка о том, зачем мне нужен этот человек. Пока я лежу, расстояние между нами растёт. Я встал, подошёл к столу, поправил застёжку сумки и обнаружил, что забыл, за чем потянулся.
На пальцах дрожала пряжка; пришлось положить сумку обратно. В таком состоянии можно было купить негодный бурдюк, пропустить поворот, не заметить человека за собственной спиной. Один короткий сон у башни позволил дойти до жилья. До Поющих Дюн его бы не хватило.
Я закрыл ставню не до конца, оставив щель для воздуха, и лёг поверх покрывала. Кровать оказалась жёсткой. Под лопаткой прощупывался узел набивки; я сдвинулся, устроил левую руку вдоль тела и стал дышать медленнее.
Внизу стукнуло ведро. Я открыл глаза.
Засов был на месте.
Я снова лёг. Перед глазами вставала ладонь конюха, закрывающая сумку. Потом белая трещина на кристалле. Я ловил себя на попытке соединить их: чёрные монеты, древний клинок, человек, знающий о вратах. Никакого ответа из этого не получалось. Только всё сильнее хотелось подняться и что-нибудь сделать.
Самым трудным оказалось разрешить себе уснуть без решения. Я привык отдыхать после законченного дела, когда донесение сдано и до следующего приказа хотя бы несколько часов не нужно ничего выбирать. Здесь незавершённым было всё. Даже за закрытой дверью мне казалось, что кто-то заметит моё бездействие и спросит, почему я лежал, пока след уходил дальше. Отвечать было некому. Это не успокаивало: теперь и решение, и его последствия оставались моими. Я отвернулся от сумки, чтобы не видеть ремень, за который так легко снова потянуться.
Я сосредоточился на дыхании, на тяжести ног, на прохладе, оставшейся под повязкой. Гул Шеай не исчезал, но больше не заставлял прислушиваться к себе каждое мгновение. Он ровно держался где-то на краю сознания. Я мог замечать его и продолжать слышать двор.
Тот человек с мешками наконец замолчал. Женщина велела кому-то подмести под лестницей. Шорох метлы сопровождал меня до самого сна.
Я проснулся на правом боку, с ладонью под щекой. Пальцы затекли, но дрожи не было. За ставней громко ворковал голубь; он ходил по карнизу, царапая когтями камень. Из кухни пахло хлебом.
Свет ушёл с кровати на противоположную стену.
Я сел и несколько раз согнул левую кисть. Все пальцы слушались. Холод остался, зато тупая боль, не отпускавшая со склепа, почти исчезла. Поднимая локоть, я всё ещё чувствовал натяжение возле раны. Повязку снимать не стал: тело позволяло двигаться, но это не означало, что можно снова испытывать его на прочность.
Я проверил личину. Знакомое усилие далось легко, без ночной дрожи и тошноты. Затем осмотрел скрытый клинок, осторожно вытер его и убрал в наруч. Тёмный флакон остался в отдельном кармане. Я не хотел перепутать его с мазью, когда в следующий раз придётся искать что-нибудь на ощупь.
На столе я разложил деньги. Четырнадцать золотых, серебро. Старик получил свою плату за дорогу, привратник — за гостеприимство. Теперь следовало превратить часть остального в вещи, которые можно есть, пить и надеть на ноги.
Я сложил монеты и вышел.
У лестницы хозяйка стояла над раскрытым сундуком. На крышке лежали три пустых бурдюка, пучок ремешков и деревянная мерка.
— Уезжаете? — спросила она, заметив сумку.
— Собираюсь. Нужны вода, еда и животное.
— Надолго?
— На три дня припасов.
Она подняла глаза.
— А ехать сколько?
— Два, если не собьюсь.
— Тогда три правильно. Воду берите здесь. С животным к молодому, он сейчас у навеса. Старый занят.
Я понял, какого именно старого она имела в виду. Разговаривать с владельцем чёрных монет ещё раз мне не хотелось.
— И плащ нужен, — добавил я.
Хозяйка посмотрела на прорезанный край моего.
— Латать не возьмусь.
— Я и не прошу.
— У купца возле стены спросите. Он с рассвета всё раскладывает, никто не берёт. Может, вам повезёт.
Она подтолкнула ко мне один из бурдюков.
— Осмотрите. Потом не говорите, что шов разошёлся в дороге.
Кожа была мягкой, пахла жиром и дымом. Я провёл пальцами вдоль шва, заглянул в горловину, проверил ременную петлю. Хозяйка ждала без раздражения. Здесь проверка товара не считалась оскорблением; гораздо хуже было получить обратно покупателя с жалобой, которую слышит весь двор.
У резервуара старик взял у неё мерку и начал наливать воду. Я смотрел, как темнеют бока наполненного бурдюка. Капля повисла на горловине и упала на камень. Мальчик тут же подставил под неё миску.
— Долго лежит? — спросил я.
— Вода? — Старик прищурился. — Пейте, попробуйте.
Я сделал глоток из чашки. Вкус был слабый, каменный, без затхлости. Вода успела нагреться в ковше, но после башенной фляги показалась хорошей.
— Беру три.
— Три и будет.
Он пометил каждую горловину мелом, чтобы не спутать полные с теми, которые только собирались наполнять. Я отнёс их в тень. Вес заставил сразу пересмотреть представление о лёгкой поездке: кроме воды предстояло везти еду, одежду и себя.
Молодой конюх стоял у светлого верблюда, вычёсывая из шерсти свалявшийся песок. Животное повернуло ко мне длинную голову и продолжило жевать. Нижняя губа двигалась с выражением такого спокойного недовольства, что я невольно остановился подальше от зубов.
— Этот продаётся? Мне нужен для дороги по Вади-эль-Кхар. Не самый дорогой — тот, кто дойдёт.
Парень перестал скрести шерсть и посмотрел на мои сапоги. Должно быть, покупатель, который сразу сообщает, что не хочет платить много, был ему знаком лучше, чем человек, готовый отдать любую цену.
— Этот ходил. По камню там тоже придётся, а молодого возьмёте — намучаетесь. Только груз не снимайте, пока не уложите.
— Почему?
— Потому что он встанет и будет ждать. И вам придётся опять его укладывать. Они не сами понимают, когда вы закончили.
Он говорил без почтительности, показывая скребком то на седло, то на повод. Я начал было раздражаться, но удержался: парень обращался ко мне как к человеку, который не знает дела, и в этом был прав.
— Тогда покажи. И проведи по двору, я хочу посмотреть, как он ходит.
— Проведу. Вы только к голове близко не лезьте. За ухо потянете — укусит.
— Я и не собирался.
— Лучше сразу сказать. Потом всё равно виноват буду я.
Парень убрал скребок за пояс. Похоже, эта жалоба относилась не только ко мне: он посмотрел в сторону старшего конюха и взял повод.
Он провёл ладонью по шее верблюда и заставил его немного отойти. Я осмотрел ноги и широкие ступни: у верблюдов вместо лошадиных копыт были мягкие опорные подушечки с двумя пальцами. Песок не должен был раздвигать их так глубоко, как узкое копыто. Меня интересовали трещины, опухоли, нежелание переносить вес. Знатоком животных я не был, но хотя бы заметную хромоту рассчитывал увидеть.
Когда парень повёл его по двору, я следил, одинаково ли ложатся шаги. Потом он показал мне зубы животного. Верблюд отвернулся и выдохнул мне в лицо тёплым запахом пережёванного корма.
— Хватит? — спросил конюх.
— Седло покажи.
Под потёртой кожей оказалось целое дерево. Я ощупал ремни, проверил пряжку и попросил сменить одну короткую завязку, у которой расходился край. Парень поворчал, но принёс другую. Всё это происходило перед глазами старшего конюха. Тот вышел из помещения, постоял у дверей и снова скрылся. Сумка с монетами оставалась у него на поясе.
Я не посмотрел на неё второй раз.
Возле наружной стены купец устроил торговлю на расстеленном полотне. От солнца его прикрывал навес, привязанный одним концом к колонне, другим — к оглобле. На ткани лежали сапоги, ремни, свёрнутые плащи и два медных чайника с разными крышками. Купец сидел на корточках и поправлял товар всякий раз, когда мимо проходили люди.
— Длинный, — сказал я, показывая на плащи. — Чтобы ноги закрывал.
Он поднял серо-коричневый свёрток, встряхнул. Посыпалась шерстяная пыль.
— Верблюжья шерсть. Плотный.
— Вижу.
— Ночью спасибо скажете.
— А днём?
— Днём тоже. На голове держать будете, а не на седло бросать.
Он дал примерить. Ткань оказалась тяжёлой и колючей, но ветер не пробирался сквозь неё сразу. Капюшон закрывал шею, подол доставал почти до щиколоток. Я поднял руки, проверяя, не тянет ли в плечах. Купец заметил повязку и придержал край, пока я застёгивал плащ.
Сапоги я примерял сидя на перевёрнутой корзине. Один оказался тесен в подъёме. Купец уверял, что разносится; я снял его и поставил обратно. Вторая пара сидела лучше. Я прошёл до столба и назад, присел, проверил пятку. Старые сапоги оставил при себе, связав шнурками: выбрасывать вещь только потому, что куплена другая, Друз меня не приучил.
Счёт свели у лестницы. Хозяйка прибавляла к стоимости животного воду и еду, купец — одежду. Я слушал, потом попросил назвать всё вместе. Торг пошёл медленно, с возвращением к каждому ремню. Мне напомнили, сколько стоит корм после бури; я указал на седло, которое давно перестало быть новым. Купец попытался забрать плащ, но сделал это недостаточно решительно.
Договорились на двух золотых за всё. Когда монеты легли на стол, хозяйка велела выдать мне мясо и финики. Молодой конюх принёс седло, купец — сапоги. Каждый хотел убедиться, что его доля не потеряется в общем счёте.
Я получил еду на три дня, небольшой свёрток сушёных трав для обработки ран и три полных бурдюка. От фиников пахло густой сладостью; мясо было сухим, тёмным, с кристалликами соли по краям. Я завернул его отдельно, чтобы крошки не попадали в перевязочный пакет.
Сборы заняли место возле самого навеса. Воду распределили по сторонам, вещи уложили так, чтобы до фляги можно было дотянуться, не развязывая весь груз. Я проверил узлы и попросил конюха показать, как усадить животное.
— Не дёргайте сразу, — сказал он. — Дайте понять, чего хотите.
— Покажи ещё раз.
Он показал. Верблюд опустился с недовольным горловым звуком, сначала согнув передние ноги. Я придержал сумку, которая сползла набок.
— Когда вставать будет, держитесь. Вперёд качнёт, потом назад.
Я сел. Он сказал короткое слово и потянул повод. Земля резко ушла вниз; пришлось крепче сжать седло коленями. Плечо напомнило о себе, но выдержало.
Сверху двор выглядел теснее. Я видел за навесом кувшины, крышку резервуара, женщину, снова склонившуюся над своими бирками. Ещё утром всё это было недоступным укрытием за чужими воротами. Теперь меня выпускали с водой и едой, а на освободившееся место уже вёл животное другой путник.
У арки я спешился и отдал ключ.
— Вернётесь? — спросила хозяйка.
— Не знаю.
Она положила бирку с семёркой к остальным.
— Тогда комнату освобождаю.
Снаружи я отвёл верблюда в тень стены. У ворот земля была истоптана так плотно, что отдельные следы терялись среди продавленных пятен. Здесь разворачивали животных, ставили тюки, разливали воду. Я присел, придерживая повод, и начал искать там, где утоптанная площадка переходила в рыхлый песок.
Нужный след нашёлся дальше, возле камня с отколотым краем.
Лошадь. Подкова оставила ясную дугу, следующий отпечаток лежал на расстоянии спокойного шага. Я прошёл рядом, не наступая на след, и увидел ещё два. Они уходили к северо-востоку, туда, где между дюнами темнела полоса русла. Другие лошади здесь тоже могли пройти, но этот след выходил от ворот в нужном направлении, а ветер ещё не успел сгладить его края.
Я поднял голову и посмотрел вдоль дороги.
Никого.
Незнакомец не гнал лошадь возле сарая. Как он двигался дальше, я не знал. Надежда нагнать его оставалась, но считать расстояние по рассказам постояльцев было бессмысленно: каждый называл своё время, а я успел поспать и собрать вещи. След говорил надёжнее.
Я сел в седло и повёл верблюда вдоль отпечатков.
За первым поворотом стены караван-сарая скрылись. Дым ещё был виден над песчаным гребнем, потом исчез и он. Вади-эль-Кхар оказалось шире, чем я представлял по словам старика. Сухое русло шло между невысокими берегами; на дне лежали мелкие камни, клочья выцветшего кустарника и полосы плотного песка. Редкая вода оставила здесь изгибы и уступы, которые буря не могла стереть за одну ночь.
Я держался края, где легче было читать след.
Верблюд шёл мерно. Сначала я пытался сидеть неподвижно, удерживая спину, и быстро устал. Потом позволил телу двигаться вместе с седлом. Бурдюки тихо поскрипывали, один ремень постукивал пряжкой о дерево. Я остановился, подтянул его и прислушался. Теперь слышались только шаги и дыхание животного.
По обеим сторонам русла поднимались дюны. Сверху они казались гладкими, но вблизи поверхность была покрыта тонкой рябью. На обращённом к солнцу склоне песок светлел почти до белого, в тени становился бурым. Иногда ветер снимал с гребня лёгкую пелену и переносил дальше. Я наблюдал за ней, прикидывая, как быстро она может скрыть копытные следы.
На каменистом участке они пропали.
Я остановил верблюда, слез и повёл его рядом. Возле одного камня нашёл сдвинутый песок, но уверенности не было. Прошёл до следующего мягкого пятна. Там сохранился край подковы. Я выдохнул, поднял повод и повёл животное дальше, пока цепочка отпечатков не стала ясной.
Пустыня требовала смотреть под ноги дольше, чем на горизонт. Стоило увлечься дальним выступом, и я уже не понимал, по какой стороне обошла его лошадь. В городе человека выдавали дверь, за которой он исчез, продавец, которому он заплатил, лицо в окне. Здесь оставались вмятины, и даже они постепенно исчезали.
Я остановился в короткой тени берега. Выпил воды, съел несколько фиников и проверил, не натёр ли ремень бурдюк. Верблюд потянулся к сухим веткам. Я позволил ему щипать их, пока осматривал груз. Новые сапоги ещё не размягчились, на пятке чувствовалось неприятное тепло; я поправил носок, прежде чем оно стало болью.
Мне хотелось вызвать меч и проверить, не поможет ли он найти чужую лошадь. Гул всё время находился рядом, доступный вниманию. Но на дороге уже лежал след, и я умел хотя бы понимать собственные ошибки при его чтении. Что именно ответит Шеай, я предсказать не мог.
Я закрыл флягу и снова сел в седло.
Русло повернуло. На внешнем берегу показались обнажённые пласты камня, на внутреннем лежал длинный песчаный нанос. Кобыла прошла по нему, оставив глубокие отпечатки. В одном месте она остановилась: следы теснились, поверх старого лежал новый. Я наклонился, но не увидел ничего, что объяснило бы остановку.
Незнакомец мог пить. Мог поправлять седло. Мог оборачиваться.
Последняя мысль заставила посмотреть на собственный след. Верблюд оставлял широкую цепочку, которую не спутали бы с лошадиной. Я не мог убрать её. Оставалось надеяться, что человеку впереди пока незачем возвращаться.
Солнце опускалось. Тень берега вытянулась через русло, и мы вошли в неё почти целиком. Воздух стал мягче, плащ перестал казаться слишком тяжёлым. Я начал чаще смотреть вперёд, выбирая места, где можно было увидеть дорогу, не поднимаясь на самый гребень.
На одном из таких подъёмов я заметил движение.
Сначала — только тёмную точку над песком. Затем она отделилась от неровного края дюны, и я различил лошадь, всадника, опущенную голову животного. Человек ехал медленно. Плащ лежал за его спиной тёмным пятном.
Я придержал верблюда.
Между нами оставалось достаточно пространства, чтобы лица нельзя было рассмотреть. Зато на открытом склоне мой силуэт был бы виден целиком. Я отвёл животное ниже, под прикрытие берега, и снова посмотрел поверх песка.
Всадник продолжал путь.
Я нашёл его. Теперь нужно было не испортить всё, приблизившись слишком быстро.
Глава 11. Учёный с чужим лицом
Я дал всаднику отъехать до следующего изгиба русла и только потом тронулся следом. Солнце стояло за моим левым плечом. На песке впереди вытянулась тень верблюжьей головы; она кивала при каждом шаге, задевая тёмный край берега. Я смотрел на неё с раздражением. По этой тени можно было заметить нас раньше, чем мы покажемся сами.