Книга Тамриэль. Цена тишины - читать онлайн бесплатно, автор Амарант. Cтраница 6
Тамриэль. Цена тишины
Тамриэль. Цена тишины
Оценить:

Рейтинг: 4

Тамриэль. Цена тишины

— Проклятье…

Я стряхнул пепел, разжал и снова сжал пальцы. Крик оборвался. На полу ничего не изменилось. Ни застёжки, ни стекла, ни лезвия её ножа. Блеснувшая крупинка исчезла среди остальных.

Я всё же провёл носком по краю наноса. Из-под него показалась голая плита. Ещё немного, только убедиться — я успел поймать собственную мысль и рассердиться на неё.

Над головой раздался сухой треск.

Я поднял глаза.

Из кладки выходила глыба. Сначала вниз сдвинулся один край, открывая чёрную щель. Потом другой. На нижней поверхности горели обрывки знаков; по ним бежала трещина. Камень был шире моих расставленных рук.

Я ещё стоял на одном колене.

Отпрыгнуть не успевал. Это стало ясно без расчёта: тело только начало разгибаться, а глыба уже закрывала потолок. Я вскинул правую руку. Меч прошёл поперёк падающего камня.

Ни удара, ни отдачи.

Только короткий хлопок, от которого заложило уши.

Глыба разделилась. Я видел гладкий срез совсем рядом с лицом, маленькие светлые включения в тёмной породе. Половины разошлись по сторонам. Одна задела край плаща, другая пронеслась у раненого плеча, не коснувшись его. За спиной ударило так, что зубы стукнулись друг о друга.

Меня накрыло пылью.

Пальцы на рукояти свело. Холод прошёл выше запястья; ноги на мгновение ослабели, словно я долго бежал и остановился слишком резко. Гул в голове стал ниже. В нём было нечто похожее на удовлетворение, и от этого захотелось бросить оружие.

Я удержал его.

К чёрту. Нужно спасаться.

До ворот я добрался, закрывая рот сгибом левого локтя. Поднять руку высоко не получалось, поэтому пришлось пригнуть голову. Пыль скрипела на зубах. Я кашлял, терял шаг, снова двигался. Под ногами расходились трещины; одну перескочил, в другую почти попал каблуком.

В коридоре было темнее. Я узнавал край стены, ступень, место, где недавно стояла Нэра. За спиной продолжало падать. Эхо шло вдоль прохода, и каждый раз казалось, что следующий удар придётся прямо над головой.

Я вспомнил Варена.

На повороте остановился, всматриваясь туда, откуда мы пришли. Пыль закрывала проход. Я не видел ни лестницы целиком, ни площадки, где оставил его. Там грохотало. Я сделал шаг в ту сторону и получил по лицу струёй мелкой крошки.

— Варен!

Голос сорвался на кашель. Я прикрыл рот воротом и крикнул ещё раз. Ответа не было. Я не мог даже понять, дошёл ли до него звук.

Справа оставался проход, уходивший вверх. Оттуда тянуло воздухом. Я стоял, повернув голову к пыли, и ждал ещё одно мгновение, за которое ничего не изменилось.

Потом пошёл на сквозняк.

Я не знал, жив ли торговец. Не видел тела. Не проверил. С этими тремя простыми обстоятельствами пришлось бежать дальше.

Проход поднимался неровными уступами. Я цеплялся сапогом за выступы, ударялся коленом, вытягивал шею, пытаясь разглядеть следующий поворот. Меч держал подальше от стены. Один раз остриё задело камень, и длинная полоска кладки отделилась без всякого усилия. Я отдёрнул кисть.

Пот стекал по виску. Здесь уже пахло не только пылью: сквозь неё пробивалась сырость, холодная, почти уличная. Впереди свистело. Я принял звук за новый обвал и пригнулся, но свист повторился, протяжный и неровный.

Ветер.

На последнем уступе пришлось опереться локтем о стену. Левая рука висела бесполезно. Я стоял, согнувшись, и втягивал воздух через ткань; каждый вдох царапал горло. За поворотом мелькнул бледный свет.

Я двинулся к нему.

Песок ударил в лицо раньше, чем я увидел выход. Между двумя наклонными плитами оставалась щель. Пришлось повернуться боком, провести меч вперёд и протиснуть плечи. Раненое задело камень. Я вывалился наружу, упал на колени и уткнулся правым предплечьем в мокрую землю.

Воздуха было много. Я никак не мог им надышаться.

Ветер рвал плащ, забивал песок за ворот, и всё же я не сразу попытался укрыться. Надо мной было небо. Молния выхватила остаток круглой стены, обломок перекрытия и дюну у самого проёма; в следующий миг я снова почти ничего не видел, но успел убедиться, что камня над головой нет. От этого хотелось смеяться и кашлять одновременно. Я отполз от выхода, пока спина не упёрлась в кладку, и остался там, втягивая воздух открытым ртом.

Сентинела видно не было. Ни огней, ни стен — только мокрый песок, вылетавший из темноты прямо в лицо. Где-то за этой бурей оставались пристань, таверна, люди, рядом с которыми я ел несколько часов назад. До города могло быть совсем близко. Могло оказаться, что подземные проходы увели меня намного дальше. Проверять не было сил. Пока хватало того, что можно прижаться к стене снаружи, а не ждать, когда она рухнет на тебя.

На рукаве после попытки вытереть губы остался серый след. Я посмотрел на него и убрал руку. Пепел смешался с грязью, и различать, что именно я размазываю по лицу, не хотелось.

Меч всё ещё был в руке.

Песчинки исчезали у его края. Я видел их в редких вспышках: они летели с ветром и обрывались, не долетев до моего сапога. Оставлять оружие обнажённым было нельзя. Завернуть в ткань тоже: я уже видел, что оно сделало с плащом и камнем.

Я смотрел на рукоять. Чувствовал её даже там, где ладонь почти онемела.

Шеай создавали из души. Это мне объясняли ещё до Сентинела. Я забрал чужой меч, но теперь ощущал его частью себя. Возможно, его можно было убрать так же, как он появился, — не в ножны, а внутрь.

Я закрыл глаза.

Ветер немедленно швырнул песок в лицо. Пришлось отвернуться к стене. Я сел удобнее, упёр пятки и сосредоточился на ощущении клинка. Не на том, как он выглядел. На его длине, на холоде за пальцами, на гуле, который звучал уже без помощи ушей.

Я попытался втянуть этот холод в руку.

Боль ударила в левое плечо. Я вскрикнул и почти разжал правую кисть. Лезвие вспыхнуло; сквозь веки прошёл белый свет. Что-то жёсткое упёрлось в грудь изнутри. Я согнулся, ловя воздух, и продолжил.

Сопротивление было знакомым. Меня снова не хотели впускать. Или не хотели оставаться во мне — я уже не различал. Я прижал затылок к камню и удерживал одну мысль: убрать меч. Не потерять, не отбросить. Убрать.

Пальцы начали сходиться.

Между ними становилось меньше рукояти. Я открыл глаза и увидел, как лезвие укорачивается, проваливаясь в ладонь. Свет стягивался к порезу, но новая кровь не появилась. По предплечью прошла дрожь. За ней пришёл холод, тяжёлый и неподвижный, остановившийся где-то глубоко под рёбрами.

Кисть оказалась пустой.

Я ещё долго держал её перед собой, прежде чем решился разогнуть пальцы. Песок теперь ударял прямо в кожу. В голове ровно гудело.

Может быть, эта чужая сила скрывала и то, что Нэра почувствовала во мне сразу. Может быть, редгарды увидят обычного эльфа и не узнают потомка своих древних врагов. Проверять придётся на людях. Здесь, возле разбитой стены, я мог только надеяться.

В Сентинел возвращаться было нельзя. Я представил ворота, факелы, человека, который велит опустить капюшон. Потом таверну — какой она стала после нас. Нет. Нужно было искать другое жильё, другую дорогу, хоть какую-нибудь крышу.

Я попробовал встать и снова опустился на песок.

Сначала плечо. И ладонь.

Я подтянул к себе сумку, зажал её между коленями и начал искать перевязочный набор.


Глава 7. Дом, которого нет на карте

Узел на перевязочном свёртке не поддавался. Я зажал конец тесёмки зубами, потянул и почувствовал вкус пыли. Под ногтем большого пальца набилась кровь. Ветер трепал ткань на коленях, и я наклонился, закрывая её грудью.

Мать не позволяла мне развязывать узлы зубами.

Я вспомнил её пальцы раньше лица: широкие ногти, ожог возле запястья, нитку, затянутую вокруг пореза. Она работала с парусиной, и кожа на указательном пальце была жёсткой, как подошва. Когда она проверяла, нет ли у меня жара, я старался прижаться лбом к середине ладони.

На кухне сушились две рубахи и чья-то чужая простыня. Вода с неё капала в миску, поставленную возле печи. Пахло варёным луком, мокрой тканью и рыбьим жиром: сосед снизу снова чинил свои сети прямо на лестнице. Мать сидела у окна. Света уже не хватало, но она не зажигала лампу, пока могла различать стежки.

Я стоял перед ней с порванным рукавом.

— Сам?

— За гвоздь зацепился.

Мне казалось, что если начать с рукава, о губе можно будет не говорить. Мать весь день шила чужую одежду, и я принёс ей ещё одну работу, за которую никто не заплатит. Это было знакомое, терпимое преступление. Драка означала вопросы о том, кто начал, что сказал и почему я не ушёл. На последний вопрос у меня не было ответа, который она согласилась бы принять. Я ждал, что она рассердится на дыру, и заранее приготовился стоять молча.

Она взяла меня за локоть, повернула к окну. Я смотрел на её волосы. Одна прядь выбилась из-под платка и лежала поперёк щеки; мне хотелось поправить её, но тогда пришлось бы подойти ближе.

— А губу тоже?

— Упал.

Мать отпустила рукав.

— Снимай. Пока не расползлось дальше.

Я стянул рубаху через голову, поморщился и протянул ей. Она не стала спрашивать снова. Расправила ткань на колене, обрезала висящую нитку. Это молчание было хуже расспросов. Я подошёл к печи, погрел ладони и сказал:

— Они говорили, что ты врёшь.

Игла остановилась.

— Кто?

— Маро. И его брат. Что никакого острова нет. И мы не оттуда.

— Ты рассказывал им про остров?

Я пожал плечами.

— У Маро дед служил на корабле. Он сказал, что знает все острова.

Мать положила шитьё. Посмотрела на дверь, за которой звякнуло ведро. Мы жили в Анвиле, в доме возле гавани; на лестнице всегда кто-нибудь находился. Иногда я узнавал жильцов по шагам, иногда ошибался и бежал открывать чужому человеку.

Она дождалась, пока шаги стихнут.

— Что именно ты рассказал?

— Что мы жили на Йокуде. Раньше.

— Ещё что?

— Что у нас были свои мечи. И города.

— Имя ты произносил?

Я молчал.

Она встала. Подошла, присела передо мной, чтобы смотреть прямо, и взяла за запястья. Я решил, что сейчас меня ударят. Она никогда не била, но другие матери били, и я не знал, где кончаются правила, действующие только у нас дома.

— Тарасиэль. Ответь.

— Канурай.

Она закрыла глаза.

— Я только раз сказал. Они даже не запомнили.

— Откуда ты знаешь?

Ответа у меня не было. Я попытался высвободить руку. Она сразу отпустила и вернулась к стулу. Долго искала иглу, хотя та торчала в рукаве перед ней.

— Ты сама рассказывала.

— Тебе.

— А мне нельзя?

Она подняла на меня глаза. Я увидел, что она устала, но тогда это казалось ещё одной несправедливостью: я пришёл с разбитой губой, а жалеть почему-то полагалось её.

— Можно говорить, что твой отец чинил лодки. Что мы живём здесь. Что ты не любишь рыбу. Всё это правда.

— У всех есть что-нибудь ещё.

Мать посмотрела на миску под простынёй. Потом вытащила из-под кровати плоский ящик.

Я знал, что внутри лежат письма. Там же хранилась отцовская пряжка. Он умер от горячки, когда я был ещё меньше; я помнил его кашель, но почти не помнил голос. Пряжку мне позволяли держать. Письма — нет.

Теперь мать развернула один лист и положила на стол.

— Это писала моя бабушка. Здесь, видишь, пятно? Она опрокинула чашку. Всё собиралась переписать и не переписала.

Я увидел строчки, несколько зачёркнутых слов, бурый круг на сгибе. Ничего торжественного. Почерк был мельче материнского.

— Она жила на Йокуде?

— Нет. И её бабушка не жила. Мы очень давно оттуда ушли.

— До того, как всё утонуло?

— Наши — до. Так ей рассказывали.

Мать подвинула лампу, зажгла фитиль. Жёлтое пятно легло на её рукав. Снаружи кричали грузчики; по мостовой шла телега, и стекло в раме дребезжало, пока она не свернула за угол.

— Была война, — сказала мать. — Люди, которых теперь называют редгардами, воевали с нашим народом. Наши проиграли. В семейных записях говорится о нескольких лодках. Не военных. На них увозили детей, стариков, тех, кто сумел добраться до берега.

— Куда?

— Сначала на острова. Потом дальше. Я не знаю весь путь.

— А сколько нас осталось?

Она потёрла лоб.

— Не знаю.

Мне не нравилось, что она так часто этого не знает. В историях Маро люди всегда знали, сколько было кораблей, кто ими командовал и кого победили.

— Но они же спаслись?

— Некоторые. Иначе нас с тобой здесь не было бы.

Она перевернула лист. На обороте шли имена. Возле одних стояли короткие пометки, возле других — только черта.

— Когда моя бабушка была маленькой, её семья ещё получала письма от трёх других семей. Потом от двух. Одни переехали, другие перестали отвечать. Люди брали чужие имена. Детям давали такие же, как у соседей. Кто-то больше не рассказывал детям, откуда они.

— Почему?

— Чтобы им не пришлось драться из-за этого во дворе.

Я отвернулся.

Мать положила руку мне на затылок, но я отодвинулся. Она не стала удерживать. Собрала листы, оставив последний перед собой.

— Не каждый редгард станет тебе врагом, — сказала она. — И не каждый эльф поможет. Но ты маленький. Ты не умеешь отличать человека, которому можно рассказать, от человека, который захочет этим воспользоваться. Я тоже не всегда умею.

— Тогда зачем ты мне сказала?

Она долго не отвечала. В миску упала капля, потом ещё одна.

— Потому что не хотела, чтобы ты узнал от чужого.

Я посмотрел на письмо. Мне хотелось спросить, были ли среди наших короли, но я уже понимал, что она опять не знает. Вместо этого спросил:

— Можно прочитать?

— Руки вымой.

— Они чистые.

Она показала на мои пальцы. Под ногтями темнела грязь со двора. Я пошёл к кувшину, нарочно громко двигая табурет.

Когда вернулся, мать поставила рядом со мной тарелку. Лук остыл. Она зашивала рукав, а я разбирал мелкие буквы и всё время спрашивал незнакомые слова. В письме были цены на муку, больная нога, просьба прислать хорошую иглу. Только на последней странице начиналось то, ради чего я согласился читать.

В комнате Друза пахло сапожной мазью и подгоревшей кашей. За окном шёл дождь. Он бил по жестяному желобу так сильно, что я не сразу расслышал вопрос.

— С сахаром?

Я сидел на кровати в чужих чулках. Пятки висели мешочками. Моя одежда лежала возле печки, грязная, с разорванным воротом. Друз держал ложку над горшком и ждал.

— Не хочу.

— Есть всё равно надо.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он посмотрел на ложку, словно сам не понимал, зачем.

— Я про сахар спрашивал.

Друз приходил к матери по вечерам. Приносил свёртки на починку и иногда оставался пить воду. Я считал его таможенным писцом: у него были чернила на пальцах и привычка проверять окно, прежде чем сесть. Теперь на спинке стула висел его пояс с коротким мечом.

Он поставил миску на стол.

— Мать придёт сюда?

Друз отодвинул стул, но не сел.

Я уже спрашивал. Внизу, когда он вёл меня за руку. На лестнице. Когда он снимал с меня мокрый плащ. Он отвечал: сначала внутрь, сначала согреться, сначала снять сапоги. Я выполнил всё, что требовалось, и теперь он не мог придумать ещё что-нибудь.

— Нет, — сказал он.

— Ты говорил, что пойдёшь за ней.

— Я ходил.

Я смотрел на его пояс. Кожа возле пряжки была потёртой, одна дырка вытянулась. Мне казалось важным рассмотреть её до конца.

— Она умерла, Тарасиэль.

— Ты видел?

— Да.

Я соскочил с кровати, наступил на длинный носок чулка и упал. Друз двинулся ко мне. Я ударил его по руке, потом ещё раз. Он отступил и дал мне подняться самому.

— Ты её там оставил.

Он молчал.

— Отведи меня домой.

— Сегодня нельзя.

— Отведи!

Я схватил сапог и бросил в него. Промахнулся. Сапог ударил в дверь, оставив на ней мокрое пятно. Друз не поднял его. Я ждал, что меня схватят, запрут, начнут кричать. Он сел возле стола и придвинул миску подальше от края.

Я заплакал, когда понял, что он не собирается никуда идти.

Каша покрылась плёнкой. Дождь ослаб. Где-то внизу женщина звала служанку, и я каждый раз поднимал голову, хотя голос был совсем не похож.

— Из-за тебя? — спросил я наконец.

Друз провёл ладонью по лицу.

— Она помогала мне. Передавала сведения о людях в гавани. Кто с кем встречается, кто платит за чужой груз. Один из них узнал.

— Она шила.

— И шила тоже.

Я посмотрел на свои руки. Мать заставляла их мыть перед письмами. Здесь на столе лежало много бумаг, и никто не требовал, чтобы я держался от них подальше.

— Ты знал, что они придут?

— Нет.

— А должен был?

Он ответил не сразу.

— Должен был лучше её защитить.

Мне хотелось, чтобы он оправдывался. Тогда можно было бы снова закричать. Вместо этого он сидел и смотрел на остывшую миску.

— Ты кто?

— Работаю на императорскую службу. Пенитус Окулатус.

Слова ничего мне не сказали. Он объяснил проще: разыскивает людей, которые готовят нападения, покупают чиновников, передают врагам сведения. Я спросил, почему тогда не нашёл тех, кто пришёл к нам. Он не стал повторять объяснение.

— Теперь я куда?

— Пока останешься со мной.

— Потом?

— Решим.

Я поднял сапог. Отнёс к печке, поставил рядом со вторым. Друз встал и снял горшок с края плиты.

— Эта пригорела, — сказал он. — Есть хлеб.

— Не хочу кашу.

— Я понял.

Он отрезал хлеб неровно, слишком толсто. Я взял кусок и сел на пол возле сапог. Когда Друз потянулся за полотенцем, я поднял голову.

— Ты куда?

— Никуда. Руки вытереть.

Он показал полотенце, прежде чем снова сесть.

На столе лежало направление на обучение. Друз придавил его чашкой, потому что из открытого окна дуло. Внизу торговали яблоками; продавец ругался с женщиной, которая требовала взвесить корзину без тряпки. Из кухни тянуло жареным тестом. Я был голоден и раздражён тем, что замечаю это во время важного разговора.

— Прочитал? — спросил Друз.

— Да.

— Целиком?

Я перевернул лист.

Он вздохнул и отодвинул чашку, оставив на бумаге мокрый ободок. Волосы над его ушами стали почти белыми. На левой щеке плохо заживал порез после бритья; он всё время трогал его и сердился, когда я замечал.

Я дочитал условия. Содержание, обучение, обязанность выполнять назначения. Никакого обещания выбирать, куда меня отправят.

— Ты уже подписал? — спросил я, хотя видел его имя на отдельном листе.

— Рекомендацию. За тебя согласиться не могу.

— А если я не соглашусь? Что тогда? Ты столько лет меня учил, а теперь я скажу, что передумал?

Друз отодвинул чашку подальше от бумаг. Я ожидал привычного разговора о том, что решение нужно обдумать, а потом исполнить. Он же смотрел на меня так, будто не понимал, чего я от него требую. Наверное, я хотел, чтобы он велел подписать. Тогда можно было бы возмутиться, поспорить и всё-таки сделать то, к чему готовился, не признавая собственного желания.

— Тогда не пойдёшь на службу, — сказал он. — Только не думай, что я обещаю кормить тебя без дела. Работу придётся найти.

— Какую?

— Есть одна. Я узнал заранее.

Он открыл ящик, достал второе письмо.

— У меня есть знакомый в портовой конторе. Ему нужен человек, который умеет считать и читать договоры. Сначала работа скучная. Потом, возможно, станет менее скучной.

Я не взял письмо.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Зачем тогда учил всему остальному?

Друз откинулся на спинку. Под стулом скрипнула половица, которую он обещал поправить каждую весну и не поправлял.

— Потому что умел этому учить. И потому что ты спрашивал.

— Не всегда.

— Не всегда, — согласился он.

Я вспомнил его раздражение, когда забывал проверить засов, упражнения с письмами, прогулки, на которых он просил описать человека за соседним столом. Теперь всё это складывалось в подготовку, хотя внутри каждого отдельного дня выглядело иначе. Иногда мы просто покупали ужин. Иногда он действительно хотел узнать, не обсчитали ли нас.

— Они знают, кто я?

— Те, кому необходимо.

— И поэтому берут?

— Поэтому будут задавать лишние вопросы. Берут потому, что ты способен работать.

Я посмотрел на направление. Мне хотелось поверить именно этому ответу.

— Мать тоже считала, что работает на Империю?

Друз перестал трогать щёку.

— Она считала, что люди, о которых рассказывала, опасны. И ей нужны были деньги. Я не стану придумывать за неё остальное.

— А ты?

— Я считал, что сумею её уберечь.

От того, как просто он это сказал, у меня сжалось горло. За годы я придумал ему немало ответов: служебную необходимость, чужую ошибку, обещание наказать виновных. С каждым можно было спорить. А Друз снова признавал, что не уберёг, и оставлял меня с этим признанием. Я ненавидел его за случившееся не всё время; иногда забывал на целые дни, смеялся с ним, ждал его возвращения. Сейчас все эти дни вспомнились разом, и я не знал, что хуже — принять от него место в службе или сделать вид, будто между нами не было ничего, кроме смерти матери.

Он поднялся, подошёл к окну и притворил створку. Шум рынка стал тише. Я провёл пальцем по мокрому кругу на бумаге.

— Я не хочу всю жизнь прятаться, потому что кто-то может узнать моё происхождение.

— На этой работе придётся прятаться часто.

— Но я буду знать зачем.

Друз вернулся к столу.

— Иногда тебе не объяснят.

— Тогда выясню сам.

— За это тоже наказывают.

Я усмехнулся. Он не улыбнулся в ответ, и я перестал.

Мне хотелось быть полезным, получать настоящие задания, знать больше людей, которые решают, а не ждут за дверью. Хотелось, чтобы Друз мог назвать меня своим воспитанником без пояснений и оговорок. Но было и другое: этот город, шум под окном, письмо с мокрым пятном были моей жизнью. О Йокуде я знал по семейным листам. Здесь знал, у кого покупать хлеб, где срезать дорогу и в какой комнате меня дождутся вечером.

— Я пойду, — сказал я.

— Подумай до утра.

— Я уже подумал.

— До утра, Тарасиэль.

Он убрал чернильницу. Это рассердило меня сильнее возражений: я приготовился доказывать свою взрослость, а он собирался кормить меня ужином.

— Ты всегда так делаешь.

— Как?

— Решение моё, но когда его принимать, решаешь ты.

Друз постоял с чернильницей в руке. Потом поставил обратно.

— Хорошо. Подписывай, если решил.

Я взял перо. Первую букву вывел слишком крупно, остальные пришлось теснить. Подпись вышла хуже, чем на упражнениях, и я подождал, не скажет ли он переделать.

Он только посыпал строку песком.

Тесёмка наконец ослабла. Я выпустил её из зубов и развернул свёрток на коленях. Внутри лежала чистая ткань. На нижний край уже попало несколько песчинок; я осторожно стряхнул их.

Мне хотелось оказаться в той кухне. Услышать, как Друз ставит на стол тарелку, спросить его про плечо, дать ему самому посмотреть. Я даже знал, что он скажет сначала: зачем полез, если приказано было только наблюдать.

Я поднял ворот, заслоняясь от ветра, и вытащил флягу.

Возвращаться придётся с собственным ответом.


Глава 8. Расколотый Клык

Пробка фляги пахла бренди. Я вытащил её зубами, положил на чистый угол ткани и некоторое время сидел, глядя на правую ладонь. В складках кожи остался пепел. Там, где пальцы сгибались, он смешался с кровью и превратился в тёмную корку.