Книга Тамриэль. Цена тишины - читать онлайн бесплатно, автор Амарант. Cтраница 7
Тамриэль. Цена тишины
Тамриэль. Цена тишины
Оценить:

Рейтинг: 4

Тамриэль. Цена тишины

Левой рукой держать флягу было трудно. Я зажал её между коленями, наклонил и подставил ладонь. От боли свело живот. Я резко выдохнул, ударился затылком о стену и остался сидеть, пока перед глазами не перестали плавать светлые пятна.

Ветер шуршал за краем ниши. Сверху капала вода: она находила щель между камнями и падала мне на сапог. Пахло мокрым песком, крепким спиртным и мазью из открытой жестянки. Я старался держать перевязочный свёрток ближе к животу, где его не доставали порывы.

Пыль отходила плохо. Я менял уголок ткани, снова смачивал, вытирал. На этот раз крик Нэры не вернулся. От этого я почти успокоился, хотя ладонь болела сильнее, чем до промывания. Два коротких конца повязки пришлось связывать перед собой, помогая зубами. Узел вышел крупным. Я повернул его к тыльной стороне кисти, чтобы не мешал хватать вещи.

До плеча я долго не решался добраться. Пока занимался ладонью, оставалось маленькое облегчение от понятной работы: грязь удавалось снять, кровь — вытереть, ткань — затянуть. Хотелось продолжать, поправить уже готовый узел, ещё раз осмотреть пальцы. Плечо выглядело хуже. Я знал это прежде, чем оттянул ворот, по холоду, который не уходил под плащом, и всё же надеялся, что при хорошем свете рана окажется обычной.

Вспышка молнии осветила серую полосу возле разреза. Я ждал следующей, придерживая ворот подбородком. Раньше кровь скрывала края; теперь она почти перестала идти. Рубаха под мышкой оставалась мокрой, но сама рана была странно сухой. Я коснулся кожи рядом и почувствовал прикосновение. Сдвинул палец ближе — ничего.

Я надавил.

Палец побелел. Плечо не отозвалось.

В жестянке лежала обычная заживляющая мазь из полевого набора. Ею можно было обработать порез, но я сомневался, что она поможет против того, что сделал страж. Я слишком хорошо помнил его оружие: оно прошло через ткань без замаха, почти без усилия. С тех пор в руке оставался холод, которому не мешали ни плащ, ни моя ладонь.

Гул под рёбрами усилился.

Я замер. Это случалось, когда я прислушивался к мечу, но сейчас внимание было занято плечом. Между раной и холодом внутри словно возникло натяжение. Я попробовал найти его снова. Сначала чувствовал только боль в правой кисти. Потом — узкую, неприятно неподвижную полоску под кожей слева.

Я не знал, что именно пытаюсь сделать. Вызвать клинок возле собственного плеча было бы безумием. Поэтому я оставил его там, где он находился, и сосредоточился на границе: вот участок, который чувствует давление пальцев; вот тот, который молчит.

Правой рукой обхватил плечо.

— Только здесь, — прошептал я.

Сжал сильнее. Перед глазами пошла рябь, как над горячей плитой. Я не видел лезвия, но ощущал, как что-то коротко сдвинулось поперёк холода. Раздался щелчок.

Плечо обожгло.

Я согнулся, упираясь лбом в колени. Звук, вырвавшийся из горла, показался чужим. Пальцы левой руки дёрнулись, зацепили ткань на бедре и разжались. По груди потекло тёплое. Когда я смог отвести ладонь, серый край уже темнел, наливаясь кровью.

Было больно. Везде, куда я касался.

Я дождался, пока перестанут стучать зубы, и достал ткань. С перевязкой пришлось возиться долго: левый локоть поднимался едва ли до груди. Я придерживал сложенный кусок подбородком, проводил полосу под мышкой, ронял конец, начинал снова. Мазь пахла горькими травами. На языке оставались волокна бинта.

Когда всё закончилось, я сидел совершенно мокрый от пота. Ночь вокруг не стала теплее. Левая кисть оставалась холодной, мизинец покалывало, но я мог согнуть все пальцы и удержать ими край плаща. Этого пока было достаточно.

Я убрал остатки набора, закрыл флягу и попробовал подняться.

Снаружи песок летел почти горизонтально. На месте, где недавно торчал камень, вырос гладкий нанос. Дальше двух шагов я не видел ничего. Выйти сейчас означало потерять даже эту стену.

Я сел обратно.

Под нишей лежал плоский обломок кладки. Я придвинул его сапогом и положил рядом правую руку. Мне требовалось немного тепла. После таверны от одной мысли о пламени свело челюсти. Я разжал их и начал с малого: ощутимого тепла у самых пальцев, без огня и света.

Камень медленно согрелся.

Я подождал. На этот раз ничего не рванулось наружу. Ни белой вспышки, ни чужой силы, распирающей руку. Холод под рёбрами стал резче, но обломок оставался просто тёплым. Я придвинул к нему ноги, прикрыл щель плащом и позволил теплу задержаться внутри тесного укрытия.

Дрожь унималась не сразу. Я всё ещё вздрагивал, хотя уже чувствовал пальцы ног. Из-под воротника перестало тянуть. Я съел половину сухаря, долго размачивая его во рту, сделал маленький глоток воды и убрал остальное.

Потом закрыл глаза.

Меч гудел.

Я открыл их снова. В темноте ничего не изменилось. Ветер, щель, тёплый камень возле сапога. Я попробовал сосчитать вдохи, сбился на пятом и рассердился. Гул мешал именно потому, что я ждал, когда он прекратится.

У Друза под окном разгружали телеги до полуночи. Я умел спать под стук ободов, под крики, под кашель за стеной. Этот звук тоже можно было не слушать.

Я повернулся так, чтобы не давить на плечо, устроил сумку под щекой и перестал проверять, тихо ли стало.

Меня разбудила капля, попавшая на губы.

Я дёрнулся, поднял голову и сразу пожалел об этом. Шея затекла. Плечо отозвалось глубокой болью, но повязка держалась. В нише было светло. Ветер больше не выл; по внешней стороне стены с тихим шорохом осыпался песок.

Я некоторое время сидел, не понимая, чего не хватает.

Потом вспомнил бурю.

Обломок возле ног остыл. Я провёл рукой по плащу, стряхнул песок и проверил узел на ладони. На ткани проступило небольшое пятно. Оно не увеличивалось. Пальцы двигались медленно, словно после долгой работы на холоде.

Встать удалось со второй попытки.

За башней лежали низкие дюны. Ночной мокрый песок потемнел в ложбинах; гребни уже подсыхали. Небо у горизонта было бледным, почти белым. Я щурился, прикрывая глаза ладонью, и пытался найти знакомый ориентир. От места, куда я вывалился из подземелья, осталась узкая щель под наклонной плитой. Лезть обратно я не стал.

Ниже показалась дорога.

Буря обнажила полосу чёрных плит, уходившую от башни между дюнами. На краях ещё лежали тонкие языки песка. Я спустился, присел и провёл пальцем по резной борозде. В ней блестела влага. Знаки напоминали виденные под землёй, но читать их я не взялся. Слишком многое за эту ночь уже принял за понятное.

Дорога вела к красноватой стене.

Отсюда сооружение казалось невысоким, почти утонувшим в песке. Над ним поднималась нитка дыма. Я увидел её, потерял на фоне неба, нашёл снова. Дым означал людей. Люди могли дать воду, крышу и возможность снять рубаху, не набивая в рану песок.

Они же могли забрать мой кошель.

Я поднялся на склон рядом с дорогой, лёг за гребнем и стал смотреть.

Ворота были приоткрыты. Возле них стояли двое с копьями. На одном сидела потёртая кольчуга под кожаной курткой, другой носил шлем, слишком просторный для его головы. Одинаковых знаков я не различил. Один зевнул и почесал щёку древком. Второй долго вытряхивал что-то из сапога.

Палачей Корон они не напоминали. Это ещё ничего не гарантировало.

Во дворе двигались верблюды. Я сосчитал троих, затем заметил гнедую лошадь. Она стояла возле конюшни, чистая, с аккуратно разобранной гривой. Рядом спорили двое: коренастый мужчина размахивал рукой, высокая фигура в плаще почти не двигалась. В какой-то момент из-под плаща показалась ладонь. Конюх наклонился, посмотрел на неё и замотал головой.

Над воротами висело выцветшее полотнище с красной птицей. Под ней чернело пятно. Приглядевшись, я различил под углём остаток имперского знака. Кто-то счёл нужным его закрыть, но не заменить весь штандарт. Я запомнил это и не стал решать за владельца, какую именно политику он проводит.

Под рёбрами слабо дрогнуло.

Я опустил голову. Гул изменился на один короткий миг, потом снова стал ровным. Меч мог отозваться на старую дорогу, на стены, на человека возле лошади. Выяснять это магией на пороге незнакомого двора я не хотел.

Следовало привести в порядок лицо.

Я сел ниже гребня и восстановил бретонскую личину. Она была знакомой: человеческие уши, более мягкие скулы, другой оттенок кожи. Бретоны происходили из Хай-Рока, по другую сторону залива; путник оттуда здесь не требовал долгого объяснения. Мне нужна была именно привычность.

Заклинание далось тяжелее, чем раньше. Холод прошёл от груди к локтям, и я невольно прижал руки к телу. Подождал, пока ощущение ослабнет, затем проверил края личины — виски, уши, линию челюсти. Усталость прятать не стал. Человек после бури должен был выглядеть усталым.

Я стряхнул песок с плеч, поправил застёжку плаща и вышел на плиты.

Дорога оказалась удобнее дюн, но идти быстро я не мог. Повязка тянула при каждом шаге. Я держал левый локоть ближе к боку и старался не смотреть на ворота непрерывно. Под ногами чередовались голый базальт и песчаные перемёты. На одном я остановился, высыпал песок из сапога и позволил себе ещё глоток воды.

Теперь доносился запах дыма. Жгли сухой навоз; к нему примешивались табак и что-то жирное, жарившееся за стеной. Желудок сжался так сильно, что я остановился застегнуть кошель, хотя он и без того был закрыт.

На дороге лежал обрывок верёвки. Я перешагнул через него и заметил следы: широкие отпечатки верблюжьих ступней, каблук, глубокую колею возле самой стены. Здесь уже ходили после бури. Обычные люди, занятые обычными делами. Мне стало легче, хотя оснований доверять им не прибавилось. Я прислушался к гулу, проверил личину ещё раз и расправил плечи настолько, насколько позволяла рана. У ворот мне предстояло просить о постое. Хотелось хотя бы не начинать этот разговор согнувшись.

Стражник со шрамом через бровь заметил меня первым.

— Сарай переполнен.

Я остановился вне досягаемости копья.

— Мне нужна вода и комната.

— Я сказал — переполнен. Не расслышал?

Второй перестал возиться с сапогом и прислонился к стене. Через ворота я видел ведро, оставленное посреди двора, и женщину, которая несла корзину лепёшек. Она прошла мимо, не взглянув на нас.

— Воды тоже нет?

— Для бретонцев в три цены.

Он улыбнулся, показывая щель между передними зубами.

— Тогда место всё-таки найдётся, — сказал я.

— Место у стены найдётся. Если не мешать.

Я посмотрел на его копьё, потом на ворота. Не стал улыбаться в ответ. Плечо ныло, хотелось сесть прямо на дорогу, но этого удовольствия я ему не дал.

— После бури у тебя будет много людей, которым нечем платить, — произнёс я. — Я могу. Позови хозяина, если сам не решаешь.

Он выпрямился.

— Хозяин занят.

— Значит, решаешь ты.

Я вынул золотой. Не стал перебирать серебро, не показал весь кошель. Положил монету на два пальца так, чтобы он увидел чеканку, и подождал. Ветер шевельнул край его куртки. Второй стражник повернул голову к товарищу.

— Хорошая комната, — сказал я. — Вода, еда. И без расспросов о том, где меня носило ночью. С этим справишься?

Он протянул руку, но я пока не отдал монету.

— Не место у стены. Мне нужна комната, где можно закрыть дверь. И вода. Принесут наверх?

Стражник оглянулся во двор. Теперь ему приходилось отвечать за обещание, и это было заметно: он перестал улыбаться, словно прикидывал, не продали ли уже последнее свободное место.

— Есть одна наверху. Тихая. Воду принесут, только скажите женщине у лестницы, что у ворот заплачено.

— И еду тоже. Я не хочу спускаться и объяснять всё заново.

— Передам. Вы монету-то отдайте, милорд, а то мы до вечера простоим.

В голосе у него ещё оставалась насмешка, но уже без прежнего желания задержать меня. Мы оба знали цену внезапной любезности и оба были готовы на ней сойтись.

Я отпустил золотой в его ладонь. Он сжал пальцы, и рука сразу исчезла возле пояса. Копьё отодвинулось. Второй стражник, не дожидаясь приказа, потянул створку шире.

— Добро пожаловать в «Расколотый Клык», милорд.

Теперь голос у него был совершенно деловой. Ни усмешки, ни разговора о бретонцах. Он уже смотрел за мою спину, не идёт ли следом ещё кто-нибудь.

— Комнаты на втором этаже. Скажите, что у ворот уплачено. Я передам.

— Кому сказать?

— Женщине у лестницы. Она выдаёт ключи. Вода в кувшинах, не берите сами из колодца.

Я кивнул и шагнул вперёд. Он коснулся моего правого локтя.

Я остановился. Пальцы под повязкой напряглись раньше, чем я посмотрел на его руку. Стражник заметил взгляд и отпустил.

— Ещё кое-что. Раз вы здесь останетесь.

Он говорил тише. Напарник отвернулся к дороге.

— Видите человека у конюшни?

Я не повернул головы сразу.

— В плаще?

— Да. За лошадь торгуется. Он не наш.

— Я тоже.

— Вы платите деньгами.

Я посмотрел на него. Он потёр большой палец об указательный, будто на коже осталась грязь.

— У него монеты тяжёлые. Чёрные. Наши таких не берут.

— Фальшивые?

— Не знаю. И знать не хочу. Если позовёт выпить, откажитесь. Или вылейте, когда не видит.

Со двора донёсся раздражённый голос конюха. Я различил только последнее слово: «Нет». Человек в плаще что-то ответил, слишком тихо, чтобы расслышать.

— Он кого-нибудь отравил? — спросил я.

Мне не понравилось, как быстро захотелось поверить этому человеку. После ночи в башне обычный разговор у ворот приносил почти облегчение: можно было спросить, получить ответ, отдать монету за понятную услугу. Но стражник говорил о незнакомце осторожно и не называл ни одного случая. Я ждал подробностей, а он, кажется, уже пожалел, что предупредил меня. Пришлось смягчить голос:

— Я спрашиваю потому, что могу с ним столкнуться. Ты видел что-нибудь сам?

Стражник мотнул головой.

— Я вам говорю, что сам сделал бы. И ещё: в глаза ему не смотрите. Если откроет.

— Почему?

Он отступил к копью.

— Потому что незачем. Комната наверху, милорд.

Я не стал удерживать его разговором. За один золотой мне открыли ворота, нашли место в переполненном сарае и сообщили то, что человек предпочитал не обсуждать даже с напарником. Этого было больше, чем я рассчитывал получить.

Во дворе пахло навозом, тёплым хлебом и мокрой шерстью. Под навесом спал мужчина, накрыв лицо пустым мешком. Возле него мальчик чистил пряжку песком. Верблюд вытянул шею через ограду и потянулся к корзине проходившей женщины; она беззлобно ударила его краем платка.

Я прошёл вдоль стены, освобождая дорогу носильщику. У конюшни коренастый редгард держал на раскрытой ладони несколько тёмных кружков. Незнакомец стоял напротив. Из-под его капюшона я не видел лица.

Мне нужна была лестница. Вода. Возможность закрыть дверь.

Я заставил себя пройти мимо.


Глава 9. Чёрная монета

Лестница начиналась за аркой, в тени которой пахло прохладным камнем и кислым тестом. Над головой висели связки лука. Женщина в тёмном платье считала деревянные бирки, перекладывая их из одной миски в другую. Возле её локтя лежал нож для хлеба; лезвие было вытерто, на рукояти белела мука. Я подождал, пока она закончит считать.

— У ворот заплачено. За комнату и еду.

Слова прозвучали требовательнее, чем я намеревался. Женщина не сделала мне ничего плохого; даже не заставила ждать особенно долго. Просто ключ за её локтем означал дверь, которую можно закрыть, а силы удерживать лицо спокойным почти кончились. Я убрал ладонь с края стола и заставил себя отступить, оставляя ей место для работы. В этой арке ещё пахло хлебом. Мне хотелось остаться здесь настолько сильно, что любое промедление начинало казаться отказом.

Она посмотрела на меня, потом во двор. Увидев стражника, подняла палец. Тот кивнул.

— Седьмая. Наверху направо.

Ключ тяжело лёг на стол. К нему была привязана дощечка с выжженной цифрой. Женщина придвинула его ко мне, но пальцев не убрала.

— Огонь в комнатах не разводить. Воду из окна не лить. Миску выставите за дверь, её заберут.

— Мне бы ещё воды для мытья.

— Кувшин полный. Если не хватит, скажете.

Она заметила повязку на ладони. Я ждал вопроса, однако она только указала на узкую дверь возле лестницы.

— Грязную воду туда. Там сток. На ступени не расплескайте, вчера человек упал.

— Поесть можно сейчас?

— В зале. Скажите, что седьмая.

За моей спиной кто-то потребовал вернуть залог за мешки. Женщина отпустила ключ и сразу заговорила громче: мешков было шесть, а принесли пять, и ей совершенно всё равно, кто оставил последний под дождём. Я поднялся, слушая спор ещё на половине лестницы.

«Расколотый Клык» был устроен вокруг двора. Внизу хранили корм, складывали тюки и держали животных; наверху помещались комнаты, до которых меньше доходил запах навоза. С галереи виднелся каменный желоб, уходивший к закрытому резервуару. Возле него мальчик наполнял кувшины под присмотром старика. Каждому отмеряли одинаково. Теперь я понимал, почему стражник велел не брать воду самому.

У караван-сарая были ворота, вооружённые люди и запас воды. Среди песков этого хватало, чтобы вокруг одной семьи и её двора возник целый маленький порядок. За стенами менялись тропы; здесь знали, кому принадлежит мешок и сколько стоит лишний кувшин. Я поймал себя на том, что это успокаивает.

Дверь седьмой комнаты разбухла у пола. Пришлось толкнуть её коленом. Внутри стояли кровать, табурет и столик с тазом. Узкое окно выходило во двор; в его глубокой нише лежала пробка, забытая прежним жильцом. Простыня пахла щёлоком. От стены тянуло сыростью, а под потолком темнели старые следы копоти.

Я закрыл дверь, проверил засов и некоторое время стоял, прислонившись к дереву. Внизу звякнула цепь. Кто-то засмеялся, и ему ответили через весь двор. Здесь можно было не двигаться несколько мгновений, и ничего от этого не рушилось.

Плащ упал на пол тяжёлым комом. Я осторожно снял рубаху, придерживая левой рукой ткань возле плеча. Повязка засохла, но свежая кровь не проступала. Затем развязал бинт на ладони. Волокна прилипли к краю пореза; я смочил их и ждал, глядя на медленно расползавшееся пятно.

Воды хотелось вылить сразу много. Я удержался, налил немного на дно таза и начал с лица.

Грязь уходила полосами. Под пальцами были мои скулы, хотя в дрожащем отражении на воде лицо оставалось бретонским. Иллюзия меняла то, что видел другой человек; прикосновения она не отменяла. Мне приходилось помнить об этом, когда хотелось машинально потереть ухо или провести ладонью по подбородку. Сейчас, за засовом, я мог хотя бы не следить за каждым жестом.

На краю таза осел серый налёт.

Я перестал мыться. Рассмотрел его, провёл мокрым пальцем. Это мог быть камень, сажа, пыль с дороги. Отделить одно от другого уже было невозможно. Я вытер руку полотенцем и продолжил. Нэра не исчезала из памяти от того, что вода становилась чище.

Когда я закончил, в кувшине ещё оставалось немного. Свежая повязка легла ровнее ночной. Я затянул её так, чтобы пальцы свободно сгибались, надел рубаху и сел на кровать. Плечо тянуло, но уже не мешало каждому вдоху. Гул под рёбрами стал слабее. Возможно, я просто впервые мог слышать что-нибудь ещё: скрип ворота, плеск воды, голубя на крыше.

Мне требовалось донести находку до службы. Для этого сначала следовало узнать, насколько далеко разошлись вести из Сентинела. В комнате было легко представить, что достаточно сменить рубаху, лицо и выйти другим человеком. Внизу находились люди, которые могли рассказать, какое именно лицо сейчас ищут.

Я выставил таз за дверь и спустился.

Общая зала занимала нижний этаж вдоль наружной стены. Каменные столбы поддерживали низкие своды; между ними висели потемневшие от дыма ткани, которыми, вероятно, закрывали проходы в холодную погоду. Сейчас их подвязали, и из кухни тянуло жареным жиром. В очаге догорало топливо. Над ним висел котёл, сбоку на решётке лежали куски ягнятины.

Постояльцы занимали помещение неравномерно. Люди с тюками теснились возле выхода, оставляя свободными руки для товара. Двое купцов сидели у очага, сушили обувь и спорили. У стойки стоял дорожный человек с запылённым платком на шее. Подавальщица обходила всех по кругу; прежде чем поставить миску, она сдвигала чужие локти краем подноса.

Я выбрал место возле колонны, откуда видел лестницу и дверь во двор. Через неё была видна конюшня. Гнедую ещё седлали, но возле её головы теперь стоял другой работник, молодой и длиннорукий. Незнакомца в плаще я не увидел.

— Седьмая, — сказал я подошедшей девушке.

— Похлёбка или мясо?

— Что быстрее.

— Похлёбка. Эль?

Я кивнул. Она взглянула на мой бинт.

— Ложку справа поставить?

— Справа. Рука работает.

— Хорошо. А то потом кричат, что пролили.

В миске были чечевица, лук и мелкие кусочки мяса. Сверху плавало красноватое масло, пахнувшее пряностями. Я отломил хлеб, подождал, пока перестанет обжигать ложка, и понял, насколько голоден. Первые несколько глотков вернули телу вес: ноги перестали казаться чужими, в животе стало тепло. Я ел медленнее, чем хотелось, чтобы не выдать голод торопливостью.

У очага повысили голос.

— Я тебе про ветер говорю, — сказал старший купец. — Ветер шёл с этой стороны. А песок поднимался вот так.

Он очертил над кружкой круг. Его собеседник придержал рукав, едва не попавший в питьё.

— Ты из-под навеса видел. Там всегда крутит.

— Тридцать лет я езжу. Знаю, как крутит возле навеса.

— Тогда зачем спрашиваешь меня?

Старик выдернул рукав. На его пальцах было два кольца, одно с вытертым камнем. Собеседник носил короткую городскую куртку и сапоги, недавно подбитые светлой кожей. Я мог предположить в них Предков — редгардов той традиции, которая охотнее принимала имперские обычаи и торговые связи. Но одежда не давала права знать их убеждения. Тем более после войны: можно было торговать с Империей и не простить ей оставленного Хаммерфелла.

— А зелёное ты тоже навесом объяснишь? — спросил старик.

Я опустил ложку в миску.

— Какое зелёное?

— Со стороны старых руин. Уже под утро. Вспыхнуло и погасло. Не так, как молния.

— Ты пил.

— Мы оба пили. Только я наружу выходил.

Второй купец не ответил. Подвинул сапог поближе к очагу и стал смотреть на огонь. Я снова поднял ложку. Руины могли быть другими. Вспышку могли видеть не в тот час. Но зелёный свет я помнил слишком хорошо, чтобы воспользоваться этими удобными объяснениями.

У стойки дорожный человек как раз говорил о Сентинеле.

— Крыши почти нет. Я сам мимо шёл. Там ещё дымило.

Хозяйка, вышедшая из-под лестницы, поставила на стойку пустой кувшин.

— Где?

— «Медный Скорпион». В нижнем городе.

Я не посмотрел на него. Размочил хлеб в похлёбке и продолжил есть, хотя глотать стало труднее.

— Пожар? — спросила хозяйка.

— Взорвали. Коронары говорят, маги. Одни — талморские, другие — имперские. У ворот всех трясут. Ищут эльфа.

— Какого?

— Тёмного. Или под тёмного. Я тебе передаю, как слышал. С ним женщина была, глаза белые. Этих двоих спрашивают.

— Живых из таверны вывели?

— Не знаю. Меня туда не пустили.

Я задержал дыхание, затем медленно выпустил воздух. Варена он не назвал. Трактирщика тоже. Люди возле стойки уже спрашивали про закрытые ворота, про караван, который должен был выйти утром, про плату за досмотр. Для них разрушенная таверна становилась задержкой в дороге, расходом, чужой опасностью. Я слышал, как быстро рассказ обрастает новыми подробностями, которых сам рассказчик не мог знать.

Хозяйка оборвала его, когда он заговорил о Тёмном Братстве.

— Ты видел убийц?

— Нет, но люди говорят…

— Значит, про ворота рассказывай. Оттуда сегодня должны муку привезти.